Церковь Святого Фомы Аквинского выглядела внушительно. Некогда серые стены в наши дни покрывал слой грязи и копоти. Она стояла на пригорке, так что к ней надо было подниматься по лестнице; замшелые каменные ступени теснились у ее подножия, словно выводок терьеров, напавших на опасного грязного бродягу.
На самом деле церковь построили меньше века назад, когда сюда для работы на фабриках переселились ирландцы. Кто-то надоумил архитектора придать ей такой вид, будто церковь стояла тут испокон веку. Похвальное намерение в те мрачные скудные времена, да и архитектор был не чужд чувства истории в ее шекспировском понимании. Анахронизмы его не пугали. Прошлый четверг и битва при Босворте – для него все было едино, миссис О’Тул, преставившаяся на той неделе, поспешала в вечность сразу за королем Ричардом. Что римляне, что ганноверцы, все как один носили кожаные дублеты и железные короны, жгли ведьм, смачно хлопали себя по ляжкам и восклицали: «Доколе!» В их каменных домах причудливой архитектуры стоял лютый холод, а их окна ничуть не походили на теперешние. Ничем другим нельзя объяснить тот стиль водевильного Средневековья, в котором возвели церковь Святого Фомы Аквинского.

Вы наверняка видели огромное полотно Себастьяно дель Пьомбо «Воскрешение Лазаря», приобретенное в девятнадцатом веке лондонской Национальной галереей в составе коллекции Ангерштейна. На фоне реки, арочных мостов и ясного голубого неба группа людей – вероятно, родственники – сгрудилась вокруг восставшего из гроба. У Лазаря желтушный, трупный цвет кожи, однако он мускулист и хорошо сложен. Саван полотенцем обмотан вокруг головы, родственники заботливо склонились над ним и, кажется, совещаются. Больше всего Лазарь напоминает боксера в углу ринга. На лицах тех, кто вокруг, замешательство и легкое осуждение. Кажется, только сейчас, пытаясь выпростать правую ногу из складок савана, воскресший понимает, что все его трудности начались заново. Женщина – Мария или, возможно, Марфа – шепчет, прикрываясь ладонью. Христос одной рукой указывает на выходца с того света, другую поднял вверх, растопырив пальцы: сколько-то раундов позади, пять еще предстоит.

— Да, понимаю вас. Сейчас принято небрежно говорить просто «черт». Мне это удивительно, если вспомнить, что столетиями лучшие умы Европы занимались подсчетом нечистых духов и устанавливали их индивидуальные особенности.
— Реджинальд Скотт во второй половине шестнадцатого века насчитал четырнадцать миллионов. Плюс-минус.
— Могу уточнить, — сказал Фладд. — Четырнадцать миллионов, сто девяносто восемь тысяч, пятьсот восемьдесят. Исключая, конечно, дьяволов более высокого разряда. Это число обычных рядовых чертей.
— Но в те времена, если дьявол появлялся, были заклятья, чтобы принудить его к повиновению и допросить: каково имя и звание. Тогда хорошо понимали, у бесов есть специализация и свои узнаваемые особенности.
— Святой Иларий говорит нам, что каждый нечистый дух воняет по-своему.
— А теперь люди говорят просто «сатана» или «Люцифер». Беда нашего времени — нежелание вникать в частности.

— Я должна учить с ними Апостольский символ веры, и тут тоже сложности. Христа распяли, и дальше говорится, что он сошел в ад.

— Имеется в виду лимб, — уточнил Фладд.

— Да, знаю. Меня так всегда учили.

— Но ты в это не веришь?

— Зачем ему было спускаться в лимб? Только ради древних патриархов, пророков и младенцев, которых не успели покрестить? Я иногда думаю, речь и вправду про ад. Что он решил навестить это место, вспомнить, что там и как.

Фладд поднял бровь.

— В конце концов, это же он сотворил ад.