Specimen Days

Как и ожидала, она пришла первой. Саймон никогда не мог просто положить трубку, встать и пойти, даже в экстренных случаях. Впрочем, вся его жизнь была сплошным экстренным случаем. Он торговал фьючерсами, контрактами на будущее. (Да, он объяснял ей, что это такое, но она так толком и не поняла, чем именно он занимается.) На экране его компьютера создавались и исчезали целые состояния. Он был главным кукловодом. Если он перестанет справляться со своим делом, всю страну Оз грозит поглотить изумрудный туман. Так что он придет, как только сможет.

Кэт поднялась в квартиру. На мгновение она увидела ее глазами коллег-полицейских, которые заявились бы сюда, если бы это ее, Кэт, взорвали на углу Бродвея и Кортленд. И не увидела ничего хорошего. Следовало признать: это квартира человека, у которого опустились руки. Повсюду разбросана одежда и обувь, раковина полна немытых тарелок. Где попало сложены стопками книги, которые давно не помещаются в книжный шкаф. А не плесень ли это плавает на поверхности кофе, чашку с которым она когда-то оставила на книгах, сложенных в углу дивана? Конечно плесень. Если провести пальцем по плоскости подоконника, не останется ли на нем бархатистый слой жирноватой пыли? Другого и быть не может. Квартира могла бы принадлежать старшекурснику, чуть менее опрятному, чем большинство его товарищей. Этот со сломанной пружиной диван цвета овсянки — Люси отдала его Кэт, чтобы он послужил ей, пока она не купит что-нибудь получше. С тех пор прошло семь лет.

Ну и пропади все пропадом. У нее нет времени. Она потерпела поражение. Чистоплотность — это добродетель, но не из самых привлекательных.

Кэт вдруг стало ясно: он убийца, таково его подлинное лицо.
Внезапно она все поняла. Она попалась на его уловку.
Мы хотим, чтобы все знали: никто не может чувствовать себя в безопасности. Ни богатый, ни бедный.
Помимо прочего, это означало: никто не может чувствовать себя в безопасности, даже матери. Даже те, кто готов всем пожертвовать во имя любви. Они с мальчиком сломя голову неслись к тому дню, когда на столе у них будет стоять молоко, а собака вынюхивать крошки на полу, когда ее приемный сын, ее второй Люк, спасенный ею мальчик, решит, что полюбил ее достаточно для того, чтобы убить.

Это мистер Малкейди дал Лукасу книгу Уолта, дал на время. Мистер Малкейди говорил, что у Лукаса поэтическая душа, что было мило с его стороны, но не отвечало истине. У Лукаса вообще не было души. Он был чужаком, гражданином ничейной страны, уродившимся в графстве Керри и пустившим корни в Нью-Йорке, где он рос как чахлый картофельный куст; где он не пел и не орал, как другие ирландские дети; где он носил в себе не душу, а пустоту, тут и там пронизанную болезненными вспышками любви - любви к карте звездного неба и ответным огонькам на очках мистера Малкейди, к Кэтрин, к матери и к лошадям на колесиках. Он не скорбел по Саймону, не имел своих представлений о рае, не жаждал животворящей крови Христовой. Ему хотелось хриплой пронзительности этого города, где люди таскали туда-сюда горы зерна и угля, где плясали под скрипку, рыдали и смеялись, продавали, выпрашивали и выменивали, не обязательно удачно, но всегда с напором, который Лукас про себя называл душой. Она была дерзко, несокрушимо живой. Он надеялся, что книга вселит в него эту душу.

В витрине безо всякого порядка громоздился разнообразный хлам: невзрачного вида пальто с воротником из поддельного меха, две пары допотопных роликовых коньков, дискотечный шар в зеркальных осколках, клубки дешевой бижутерии, голова мужского манекена с впалыми щеками, любезно осклабившаяся под разноцветным негритянским париком. Царство случайности — все эти вещи очутились в одном месте только потому, что где-то когда-то подвернулись владельцу магазина, решившему, что кому-нибудь вдруг да взбредет в голову их купить. Мир переполнен вещами, старыми и новыми; им не хватает в нем места. Обилие исключает возможность систематизации.