Let’s All Kill Constance

— Он жив?
— Раз в неделю ночной клуб, потом в больницу на поправку. Зашьют — и прощальный тур повторяется по новой.

Что она, совсем рехнулась? Если по-честному, она бывала когда-нибудь нормальной?

— Что это, догадки или наитие?
— Чистое умозрение.
— Махнись им вслепую на мешок дерьма!

— Вы в самом деле ее видели?
— Не было надобности. От этого крика Румпельштильцхен разорвался бы пополам, а потом склеился заново.

— Прежде чем заткнуться, можешь сказать последнее слово.
— Ты по-прежнему мой кореш! — выпалил я.
— Увы, — признал он и нажал на газ.

Блаженны паскудники, которым паскудство в радость. Она вас с потрохами сожрет. Будь она здесь, ей-богу, переехала бы ее каталкой. Наверное, из-за нее и Рим пал.

Ветер откинул завесу дождя, как будто это была тюлевая штора...

Хорошо, что я иногда разговариваю сам с собой. И хорошо, что сам себя слушаю

Знаешь что - если я сейчас сдамся, я себе этого не прощу. И тебе не прощу, если ты меня уговоришь сдаться.

Бомж терпеливо ждал, пока у меня закончится приступ саморазрушения воспоминаниями. Я кивнул. Улыбнулся.

Надо быть полным идиотом , чтобы растапливать печь книгами..

Чем меньше грехов, тем лучше спится .

Констанция за свою жизнь перелюбила кучу народу. А это значит, что теперь, по прошествии лет, куча народу ее ненавидит.

Почему так бывает, вот Констанция - человек-молния, циркачка, затейница, хохотунья, а в то же время она дьявол во плоти, злой искуситель на переполненном ковчеге жизни.

— Старый лопух мертв?
— Его убили газеты.
— Критикам это ничего не стоит.
— Нет. На него свалились тонны старых "Трибьюн".

- Здесь духи. Так я сказал в шесть лет, когда прокрался за экран и увидел черно-белые тени, которые злобно оттуда таращились. Призрак за органом, лишившись маски, прыжком вырастает до тридцати футов, чтобы убить тебя одним-единственным взглядом. Картины высокие, широкие и бледные, актеры по большей части умершие. Духи.

Хлопнула дверь. Проваливаясь в песок, от дома к бассейну двинулась женщина; ладони ее были сжаты в кулаки. Раскаленная, как домна, она встала передо мной и поднесла кулаки к моему носу.
— Имеешь что-нибудь сказать? — крикнула Мэгги.
— Извини? — пролепетал я.
— Извини!
Она замахнулась и изо всех сил врезала мне в нос.
— Вдарь еще раз, — предложил Крамли.
— Еще разочек на счастье, — подхватил Фриц.
— Что происходит? — спросил Генри.

Мы повернули головы направо. В глубь туннеля удалялись два красных огонька.
— Иисусе! — взревел Крамли. — Он рванул по туннелю! Дурень чертов!
— Что будем делать? — спросил я.
— Ничего. Вот что! — Он газанул. Мы развернулись и нырнули в туннель.
— Безумие! — заорал я.
— Выпивка треклятая! — выругался Крамли. — Черт ее дери!
— Хорошо, что я этого не вижу, — произнес на заднем сиденье Генри, обращаясь к ветру, дувшему в лицо.

В три пополуночи, в час, когда умирают все, кому нужно умереть, зазвонил телефон. Я поднял трубку.
— Кто это с тобой в постели? — Мэгги говорила из местности, где в помине не было ни дождя, ни грома с молнией.
Я поискал глазами загорелое лицо Констанции, белый череп, прикрытый летней плотью.
— Никого, — ответил я. И почти не соврал.