Azincourt

– На небесах не будет дерьма, Хук.
– А женщины, святой отец? – засмеялся Ник.
– В изобилии, юный Хук, но одни лишь добродетельные!
– Значит, порочные соберутся у дьявола?
– В том то и беда, – усмехнулся отец Кристофер. – Правда, я верю, что Господь все как нибудь устроит к нашему удовольствию.

Азенкур - одно из самых ярких эпических событий в истории Англии...Это победа слабых над сильными,простонародного войска над конными рыцарями,отваги над гордыней...И еще это повесть о нравах,годных для скотобойни,и откровенных зверствах.

- Наступил в дерьмо.
- Говорят, это к удаче.
- Тогда поплясать в нем, что ли...

Битва - это кровь. Взрослые мужчины кричат "мама!", вокруг крики и боль, и люди в железе пытаются тебя убить.

- ...Можно разглагольствовать о рыцарстве и поступать по-рыцарски - мы так учтиво сражаемся, Хук! Но для победы надо драться по-другому.
- Драться бесчестно?
- Драться подло. Драться зверски, забыв, к дьяволу, всю рыцарственность.

- Только умоляю, не спрашивай меня, на чьей стороне Бог!
- Вы говорили, что на нашей!
- Говорил. А тысячи кюре говорят то же самое французам, - усмехнулся отец Кристофер. - Вот тебе мое пастырское наставление, Хук: доверяй тисовому луку, а не словам священников.

- Неугомонные ребята, им только дай кого-нибудь помучить. Никогда этого не понимал. Сами говорят, что Бог тебя любит, и тут же вытряхивают из тебя последние кишки.

- Французы в городе.
- Матерь Божья! - Хука обдало паникой, словно потоком ледяной воды.
- Подозреваю, ей не до нас.

– Ударил священника.
– Да-а? – Угрюмый лысый здоровяк Генри даже слегка удивился, затем пожал плечами. – С Церковью нынче не шутят, парень. Эти во́роны в рясах жгут всех подряд, и король тоже. Молод, да крут наш Генрих. Видел его?
– Однажды.
– Заметил на лице шрам от стрелы? Ударила в щеку и не убила! Видать, он тогда и решил, что Бог ему лучший друг и Божьих врагов надо жечь…

– Он из лоллардов? – спросил старик. Хук кивнул, и Уилкинсон недобро усмехнулся. – Стало быть, ты повесил человека за то, что он не сошелся с Церковью из-за ломтя хлеба? «Я хлеб живый, сошедший с небес», – говорит Господь, а про мертвый хлеб на церковном блюде – ни слова. Он ведь не сказал, что Он затхлый, лежалый хлеб, – нет, сынок, Господь назвал Себя хлебом живым. Но ты-то, вешая еретиков, уж конечно лучше Его понимал истину.

Здесь, на поле битвы, было не до турнирных учтивостей и фехтовальных изяществ. Здесь оставалось сечь и рубить, убивать и ранить, сея ужас среди врагов.

— Черт! — прошипел вдруг сентенар.
— Что? — очнулся Хук.
— Наступил в дерьмо.
— Говорят, это к удаче.
— Тогда поплясать в нем, что ли…

Он разрывался между желанием ввязаться наконец в бой, который прекратит затянувшуюся пытку, и мечтой благополучно оказаться дома, в Англии, в теплой постели.

— Христос прощал Своих врагов, мы должны следовать Его примеру.
— Я не Христос, святой отец. Я Ник Хук.

- Боевая ярость опьяняет. И проходит не сразу...

— Жизнь тяжела, Ник, тебе ли не знать. Работа, вечная работа, думы только о том, где достать еды, и опять работа.

— Тогда зачем мы тут сидим? — спросил Хук. — Почему не уходим?
— Дурацкий вопрос. А вдруг город завтра сдастся? Весь мир за нами следит. Прекратить осаду — признаться в слабости.

— Тогда почему мы не нападаем?
— Слишком большие будут потери. Представь, Хук: арбалеты, катапульты, пушки — все это стреляет в нас, стоит только приблизиться. Пока мы засыпаем канаву, нас убивают. Перебираемся через разваленную стену — натыкаемся на новый ров и новую стену, и в нас снова бьют из арбалетов, пушек и катапульт. Потерять сотню убитыми и четыре сотни ранеными — не для нас. Мы пришли завоевать Францию, а не сдохнуть в яме с протухшим дерьмом.

- <...> Можно разглагольствовать о рыцарстве и поступать по-рыцарски — мы так учтиво сражаемся, Хук! Однако для победы надо драться по-другому.
— Драться бесчестно?
— Драться подло. Драться зверски, забыв к дьяволу всю рыцарственность.