By Nightfall

Это тоже не какая-то метафора, так ведь? Художники создают произведения искусства и до тех пор, пока кто-нибудь не проявит к ним интерес, они ждут своего часа в этой комнате. В этом нет ничего сомнительного. Или печального.

Но дети никогда этого не делают. Они не берут вину на себя. Преступники, растерянно моргающие на скамье подсудимых, — это всегда родители и, чем больше они оправдываются, тем безнадежнее их положение.

Насколько хорошо осознал несчастный, терзаемый похотью двенадцатилетний Питер, что его первое подлинное видение смертности — это вместе с тем и самое щемящее, и самое невероятное, что он когда-либо испытывал? Не надеялся ли он с тех пор еще раз пережить что-то подобное?
Миззи умрет от передозировки, в сущности, он уже все сказал, причем не только Питеру, но и воде, и небу. Он открыт смерти. Он не сможет (не будет) искать ничего, что могло бы привязать его к жизни.

В сущности, это даже не было гордыней или зазнайством, это было обыкновенное чувство уверенности, казавшееся необыкновенным исключительно потому, что в наши дни его не так часто встретишь. Посмотрите, как он сидит с этой толстенной книгой на коленях, разглядывая виды за окном без всякой надменности, а просто как принц, не сомневающийся в своем праве находиться там, где пожелает. Если кто-то и ответственен за развлечение, то уж конечно не он.

Ребекка бросает кубики льда в шейкер. И Питер понимает, он не будет исполнять роль трезвого и ответственного. И не скажет Ребекке, что ее опасения не беспочвенны.
Ребекка, прости меня, если можешь, моя вина бездонна, я тону в ней, я могу умереть от этого.

Как правило, когда картина или скульптура оказывается в чьей-то гостиной, у нее нет сил на борьбу с реальной комнатой, даже если эта комната ужасна (как часто и бывает — богатые питают слабость к позолоте, граниту и аляповатой обивочной ткани по три сорок за ярд).

Иными словами: не желать мириться с тем, что в любом произведении искусства человеческий аспект всегда превалирует над чисто художественным. Вспомни, что великое искусство прошлого тоже совсем не всегда сразу казалось великим. Подумай, насколько сейчас — спустя десятилетия или даже столетия — легче им восхищаться, причем не только потому, что это искусство и в самом деле великое, но еще и потому, что оно дошло до наших дней.

Интересно, персонажем какого художника мог бы быть Питер? Вероятно Фрэнсиса Бэкона. Одним из его розовых, не худеньких, обнаженных мужчин среднего возраста. Застывших в позе вымученного покоя.

Ты - крохотный брейгелевский Икар, незаметно тонущий в углу огромного холста, на котором обрабатывают поля и пасут овец.

Иными словами: не желать мириться с тем, что в любом произведении искусства человеческий аспект всегда превалирует над чисто художественным.

Banging on a tub to make a bear dance when we would move the stars to pity.

Youth is the only sexy tragedy.

Они слишком далеко зашли вместе. Они старались, и у них ничего не получалось, и они снова старались и опять проваливались, и, наверное, если подумать, им не остается ничего другого, как попробовать еще раз.

Ведь существуют же эти непрекращающиеся попытки найти золотую середину между сентиментальностью и иронией, красотой и суровостью, эти усилия пробить брешь в окружающем нас мире, сквозь которую хлынет безжалостный свет истины.

“It’s something, seeing it here,” Bette says.
“It is something.”
The Physical Impossibility of Death in the Mind of Someone Living. Yes. It’s something.

Mizzy has always been shameless, no, more like shame-free, satyrlike, so unembarrassed by nakedness or by biological functions that he makes almost everyone else seem like a Victorian aunt.

... те, кто падают, ближе и созвучней бездонной печали и неподдельному величию. Они романтичней, черт их подери, трезвых и благоразумных, упрямо добивающихся поставленной цели, какой бы прекрасной и благородной она ни была.