The Devil Aspect

— Что? – Джоди мило нахмурилась. – Вы и в самом деле полагаете, что кто-то может быть Зодиаком и не знать об этом?
— Такое вполне вероятно. Да… – Ему вдруг пришла в голову мысль. – Может быть, мне стоит описать Зодиака в своей книге, – произнес он вслух.
В книге, которая еще не была завершена, Харвестер доказывал, что множественные расстройства личности гораздо более распространены, чем считалось до настоящего времени. Возможно даже, такие расстройства – в разной степени – были элементом психологии каждого человека. В каждом из нас сосуществует и ангел, и демон, и Харвестер был полон решимости доказать это.

— Здравствуй, Джоди, – улыбнулся он. – Какое прекрасное утро.
— Да, доктор Харвестер. Но вы слышали жуткие новости? Это письмо в «Сан-Франциско хроникал»… Думаете, он это сделает? Я имею в виду школьный автобус.
— Я думаю, этот парень способен на все, – ответил Харвестер.
— О нем говорят, что он умен. Что он практически гений. Вы читали, что какие-то люди в Салинасе расшифровали криптограмму, которую он прислал в прошлый раз? Ну, по крайней мере, большую ее часть.
— Нет, не читал. И что же там сказано?
— Волосы дыбом. Зодиак говорит, что он убивает всех этих людей, чтобы они служили ему после смерти, что они будут его «рабами и игрушками». Вот прямо так и сказал. Почему его никак не могут поймать?
Харвестер немного помедлил с ответом.
— Я полагаю, – сказал он наконец, – что его никогда не поймают, потому что Зодиак не знает, кто он.
— Простите, я вас не понимаю.
— Я думаю, что этот парень хорошо спрятался даже от самого себя. Ну же, Джоди, вы переписали достаточно моих заметок, чтобы понять мою концепцию. Возможно, причина, по которой убийцу так и не поймали, заключается в том, что некий человек просто не знает, что он Зодиак, не понимает этого.

— Это правда, и вы знаете об этом. Записи о сем прискорбном факте есть в моем личном деле. Я рассказал об этом вашему Романеку, и ему не потребовалось обкалывать меня наркотиками, чтобы вытащить этот факт. Теперь вы все знаете: грязный извращенец-педофил посеял семена зла. Эй, доктор, почему бы вам не отстегнуть меня от этой штуковины, чтобы я мог поработать над вами? Я все сделаю аккуратно, вы не умрете, пока я примеряю ваше лицо. Будет возможность посмотреть на себя со стороны.
— Нет, Войтич, мы это отложим. Давайте лучше сосредоточимся на том, с чего все начиналось. Я хочу, чтобы вы как можно подробнее рассказали мне о времени, когда учились в школе.
Скала внимательно посмотрел на Виктора.
— Хорошо, доктор, я пока поиграю в вашу игру. Но скоро вы будете играть в мою.
— Школа… – напомнил Виктор.

— Вы когда-нибудь ходили в трактир «Синий фазан»? – спросил он.
Цора кивнула.
— Да. Я там, как бы сказать, работала. И Тобар встречал меня после работы каждую ночь. А почему вы спрашиваете?
— Не важно. Просто подумал, что несколько лет назад вы были на волосок от большой беды, вот и все, – ответил Смолак, вспомнив рассказ Доминика Бартоша о хромой проститутке, которую он выбрал первой.
Молчание Цоры и отсутствие любопытства говорили о том, что быть на волосок от большой беды – обычное явление в ее жизни.

— Я говорю в общем, не имея в виду исключения. Но, возвращаясь к тому нашему разговору, вы ведь, кажется, согласились с тем, что существует такое явление, как раздвоение личности?
Доктор Бартош пожал плечами.
— Я читал о таких случаях.
— Бывает ли так, что одна личность совершенно не осознает, что делает другая? Даже если совершает убийство?
— Думаю, что это не редкость. Бывает, что одна часть личности может свободно исполнять свои самые потаенные желания, не соотносясь с другой или другими частями. Это избавляет человека, в котором одновременно сосуществуют несколько личностей, от чувства вины.
— Но почему происходит это разделение? – спросил Смолак. – Люди рождаются такими? И эти личности-антагонисты растут и развиваются вместе с ребенком?
— Об этом лучше спросить у экспертов при встрече, когда мы приедем в клинику. Но, насколько я знаю, обычно к расколу личности приводит детская травма. Часто случается, что у человека есть некий темный секрет, о котором он даже не догадывается, потому что этот секрет хранит другая его часть. Он не помнит того, что с ним случилось что-то ужасное или что он сделал что-то ужасное, потому что это случилось не с ним, а с другим человеком, живущим в нем.

— Мы имеем дело с убийцами каждый день, для нас факт смерти – банальность. Не мне вам говорить, что почти каждое преступление совершается в среде малообразованных и малообеспеченных групп населения, выходцами из этой среды. Разве на таком материале я могу понять мотивы моего брата? Убийства, которые совершил Доминик, – это исключение из общего правила. Знаете, в нем все было исключительным: его разум, его амбиции, его безумие. Если бы я действительно хотел разгадать его тайну, я бы стал психиатром, а не полицейским врачом.
— А у вас никогда не было подозрений относительно его психического состояния? – спросил Смолак.
Лицо Бартоша омрачила глубокая скорбь.
— Мой брат был самым нежным человеком, которого я когда-либо знал. Для Доминика этот мир, эта вселенная была полна чудес. Чудеса, которые мы можем видеть, и чудеса, которые нам еще предстоит открыть… Вот почему он стал ученым: чтобы открывать удивительное. Как физик, он посвятил свою жизнь пониманию скрытой механики Вселенной. Это так называемая квантовая механика, где абсолютно все, что мы знаем, все, что мы принимаем как непреложную истину, перевернуто с ног на голову. Я в свое время получил неплохое образование, но не понимаю этого. Перевернутый, нелогичный мир, который требует здравого рассудка, если вы собираетесь его исследовать. Полагаю, здравомыслие Доминика было недостаточно сильным. Где-то там он нашел чудо, которое так тщательно искал, но оно оказалось страшным, темным чудом. Слишком страшным для его разума. Он искал разум и науку, но вместо этого нашел безумие и оккультизм.
Смолак кивнул.
— Ваш брат не несет ответственности за свои действия, не так ли? Ведь он находился во власти своего безумия. Вы понимаете это?
— Я понимаю… – Бартош, казалось, засомневался на мгновение. – Да, понимаю.
— Тем не менее вы до сих пор ни разу не навестили его.
— Наверное, потому что я все-таки виню его. То, что он сделал, чудовищно.

— Правда? Ваши намеки, как и намеки трактирщика, разожгли мое любопытство. Вы обещали рассказать мне мрачные легенды…
— Виктор, вы знаете, как местные жители называют замок?
Он улыбнулся и поставил локти на стол.
— Просветите меня.
— Град з Чародеек.
— Правда? – Виктор взглянул на нависающее над горой строение. – Почему Замок колдунов?
— Темные дела и тайные знания. А еще человек, чье сердце было полно тьмы. – Она сделала пару глотков кофе, наблюдая за Виктором. – Традиционно история повествует нам о том, что везде, где бы ни воцарялось христианство, местные языческие культы уничтожались огнем и мечом, – продолжила она, вернув чашку на блюдце. – Аристократия была в авангарде этой борьбы – создание христианской церкви стало еще одним средством порабощения крестьян и укрепления власти знати. Конечно же, приверженцы традиционных религий были заклеймены как колдуны. Как вы понимаете, никто из этих людей не был носителем чародейского знания. Однако это не останавливало тех, кто продолжал жечь на кострах каждого, на кого падало хоть малейшее подозрение.
— По-моему, вы очень осведомлены в этом вопросе.
— Мне интересна история, это помогает понять настоящее. В те времена простой деревенский народ был вовсе не против, когда сжигали не таких, как они. Но правда заключается в том, что чехи никогда не увлекались охотой на ведьм, не считая, конечно, Боблига из Северной Моравии[23].

— Меня зовут Войтич Скала, люди прозвали меня Демоном, но я не тот и не другой. Я – частица этого мира. Рано или поздно вы ощутите мир так, как ощущаю его я, а я, в свою очередь, буду ощущать мир по-вашему. И все, что я сделал, сделаете вы. Я – ваше наказание, и я обязан совершить как можно больше зла, чтобы наполнить мир опытом как можно большего зла. В конце концов, кто-то должен это сделать.
— Но, следуя вашей логике, – сказал Виктор, – вы рано или поздно станете жертвой.
— Именно об этом я и говорю. Разве не ясно, почему я срезал лица и натягивал их на себя? Я хотел примериться, хотел посмотреть, как это будет, когда я перейду на другую сторону. Видите ли, доктор Косарек, когда я говорю, что однажды надену ваше лицо, я действительно это сделаю. Я стану вами, а вы станете мной.

— Вас избивали?
— Да почти каждый день. Легкие подзатыльники не в счет. Забавно, но эта школа располагалась в точно таком же замке. Меня, десятилетнего, заперли в замке, как и сейчас. Знаете, там повсюду висели распятия. Я вырос в доме, где тоже повсюду висели распятия, но в школе они были другими. На них Иисус был совсем уж исхудавшим, его лицо искажали смертельные муки, а во взгляде читалось разочарование. Иногда я думал, что администрация школы закупила именно такие распятия как раз из-за выражения разочарования. Каждый день нам рассказывали, как Иисус страдал за нас, и что теперь мы должны страдать за него. Он умер за наши грехи, а мы, паршивцы, все еще продолжаем грешить.

— Вы правы, я из хорошей семьи. В моей семье все были примерными христианами, словацкими католиками. Система ценностей моего отца была непоколебима. Он никогда ни в чем не сомневался, ни по какому поводу. Мы жили в Трнаве. Вы бывали в Трнаве? В Словакии это центр католицизма. Трнаву даже называют «маленьким Римом». В своей набожности мои отец и мать доходили до одержимости. Мой отец, я бы сказал, был самым настоящим фанатиком. Он считал чехов безбожниками-гуситами, а словаков-протестантов – предателями крови и традиций. Излишне говорить, как я разочаровал своих родителей, – Скала злорадно улыбнулся. – Я старался быть хорошим мальчиком, вот честное слово. Но вы не можете изменить свою природу, как не можете изменить свой рост или цвет ваших глаз. Но в одном мой отец не ошибался. По его словам, у меня была черная душа, и он считал своим долгом попытаться изменить неизменное.

— Вы знаете, почему вы здесь? В этой клинике? – спросил Виктор.
— Из-за моих экспериментов. Из-за объектов, которые я использовал, чтобы сформулировать и доказать свою теорию трансмерных резонансов.
— Вы имеете в виду людей, которых вы убили?
— Я имею в виду квантовых путешественников. Темных оборотней, которых я отправил в другое измерение.
— Но вы понимаете, что убили их? Что они мертвы?
— Мертвы? – Ученый задумчиво нахмурился. – Вопрос вот в чем: действительно ли они мертвы или просто переместились?

— Со всем уважением, доктор Кракл, но вынужден заметить, что ваши слова свидетельствуют о глубоком непонимании того, как работает мой метод, а также о непонимании целого пласта психиатрии, связанного с проникновением в бессознательное, и я бы даже сказал, психиатрии в целом.
— О, я понимаю это лучше, чем вы думаете. – В голосе Кракла слышалось открытое презрение. – Попытка излечить неизлечимое. Куча терминов вместо того, чтобы обозначить проблему одним словом: безумие. Бессмысленное разглагольствование, слишком усложняющее простой факт: иногда люди рождаются неполноценными. Некоторые с физическими дефектами, другие с психическими. И, конечно же, из этих теорий всегда можно извлечь свой шекель, ведь неслучайно отец вашего направления, доктор Фрейд, еврей. И психиатрия, и психология – это не просто лженаука, это еврейское хитроумное изобретение для зарабатывания денег.
— Ну, если вы действительно так считаете, то почему вы работаете в сумасшедшем доме, друг мой? И я, между прочим, юнгианец, а не фрейдист. И то, что, черт возьми, Зигмунд Фрейд еврей, вовсе не имеет отношения к моим исследованиям.
— Я работаю здесь, потому что это необходимо. Я работаю здесь, потому что безумцев нужно изолировать от тех, кто в здравом уме. Их нужно держать взаперти до тех пор, пока не будет найдено решение получше.
— И доктор Платнер разделяет эти взгляды?
— Это мои взгляды. Доктор Платнер верит в то, что важно для него. В любом случае, раз уж мы с вами говорим откровенно, я считаю, что все эти фокусы-покусы, которыми вы балуетесь, не имеют положительного эффекта. Я действительно считаю, что ваши сеансы потенциально опасны и что таких атак, как с Мачачеком, будет больше, если вы не прекратите заниматься этой ерундой.
Виктор смотрел на Кракла, худого и высокого, похожего на ястреба, и с трудом подавлял желание немедленно ударить его кулаком по лицу.
«Если этот тип и есть представитель “высшей расы”, – подумал он, – то да поможет Бог всем нам».
— У меня нет времени слушать ваш бред, – сказал Виктор вслух, повернулся к Краклу спиной и вышел из лазарета. – Мне пора показывать фокусы-покусы.

— Ну, начнем с того, что я должен подготовить его к приходу полиции, так что в ближайшее время я с ним поработаю. Но мне необходимо определиться с остальными пациентами. Знаете, Юдита, я уже начинаю отчаиваться, смогу ли когда-нибудь найти доказательства своей теории. Следующий сеанс я запланировал провести с Павлом Зелены, Дровосеком, как называет его профессор Романек. Он состоится сегодня вечером.
Юдита кивнула, не отрываясь от обеда.
— Очень подходящее прозвище, впрочем, как и у других. Он работал лесничим в каком-то поместье. В Чешской Силезии, насколько я помню.
— Я в курсе, – кивнул Виктор, – читал его личное дело.
— Жуткая история…
— А остальные истории разве не жуткие? Иногда я думаю, что лучше бы мне стать акушером, приносил бы в мир новую жизнь.