Просто дети

Роберт выбирал одежду так, словно превращал себя в живое произведение искусства. Забивал небольшой косяк, выкуривал и анализировал свой скудный гардероб, одновременно рассматривая аксессуары. Марихуану он приберегал для выходов в свет: она успокаивала его нервы, зато подавляла чувство времени. Было очень смешно, но утомительно дожидаться, пока Роберт решит, сколько именно ключей подвесить на пояс.
Сэнди и Роберта роднило внимание к деталям. Идеальный аксессуар они разыскивали с пылом кладоискателей-эстетов, вдохновлялись творчеством Марселя Дюшана, фотографиями Сесиля Битона, Надара или Хельмута Ньютона. Иногда Сэнди в аналитических целях несколько раз щелкала «Полароидом», и немедленно начинался диспут «Можно ли считать полароидные снимки искусством?». Наконец, наступал час шекспировского вопроса: надеть Роберту три ожерелья или не надеть? В итоге оказывалось, что одно ожерелье — это слишком неброско, а два создают ложное впечатление. И вновь разгорался спор: три ожерелья или ни одного? Сэнди понимала, что Роберт решает эстетическое уравнение.

Когда я пошла за водой для Роберта, меня окликнули с той стороны коридора. Мужчина или женщина – трудно было понять по голосу. Обернувшись, я обнаружила видавшего виды красавца в шифоновых лохмотьях. Сидя у себя в комнате, на краю постели, он начал рассказывать мне свою историю, и я почувствовала: этот человек меня ничем не обидит. Когда-то он был артистом балет, но сделался морфинистом. Нуриев плюс Арто. Ноги у него по-прежнему были мускулистые, а вот зубов почти не осталось. Наверно, в былые времена он был несказанно хорош собой: золотоволосый, с высокими скулами и квадратными плечами.

Патти Смит. Просто дети, Просто дети, [21 июля мы с сестрой…]

Взяла поднос, опустила монеты, потянула за ручку: окошко не открывалось. Дернула еще раз – не поддается. И тут я разглядела, что сэндвич подорожал – теперь он стоил шестьдесят пять центов. Я расстроилась – это еще мягко сказано. И вдруг у меня над ухом прозвучало:
– Не могу ли я вам чем-нибудь помочь?
Я обернулась. Передо мной стоял Аллен Гинзберг. Мы не были знакомы, но я сразу узнала одного из наших великих поэтов и политических активистов: внешность приметная. Я взглянула в его серьезные темные глаза, под масть его темной кудрявой бороде, и молча кивнула. Аллен добавил недостающий десятицентовик и угостил меня чашкой кофе. Я молча последовала за ним к его столику и вгрызлась в сэндвич.
Аллен представился. Он заговорил об Уолте Уитмене, а я упомянула, что провела детство близ Кэмдена, где Уитмен похоронен. Тут Аллен наклонился вперед и пристально посмотрел на меня:
– Вы женщина?
– Да, – сказала я. – Что-то не так?
Он засмеялся:
– Извините меня. Я принял вас за очень красивого юношу.
Я тут же смекнула что к чему.

Патти Смит. Просто дети, Отель «Челси», [В вечер Хеллоуина…]

(1) С самого начала не было никаких сомнений, что для обложки "Horses" меня сфотографирует Роберт: клинок моей ауры таился в ножнах портретов работы Роберта. У меня не было никаких идей насчет того, как фото должно выглядеть, было бы правдивым. Единственное, что я обещала Роберту, - надеть чистую рубашку, без пятен.
Я пошла в магазин Армии спасения на Бауэри и купила ворох белых рубашек. Некоторые оказались великоваты. Больше всего мне понравилась рубашка с монограммой под нагрудным карманом, тщательно отглаженная. У меня она ассоциировалась с портретом Жана Жене - Брассай сфотографировал его в белой рубашке с монограммой, с закатанными рукавами. На моей рубашке было вышито "RV", и я вообразила, что ее носил Роже Вадим, режиссер «Барбареллы». Я отрезала от рубашки манжеты, чтобы надеть ее с черным пиджаком, украшенным брошкой в виде лошади -подарком Аллена Ланьера.
Роберт хотел провести фотосессию в пентхаусе Сэма Уэгстаффа: эти комнаты в доме номер 1 на Пятой авеню были залиты естественным светом. Угловое окно отбрасывало тень, и получался сияющий треугольник - этот эффект Роберт хотел использовать.
Я выползла из кровати и сообразила, что час уже поздний. Свой утренний ритуал совершила в спешке: сбегала за угол в марокканскую булочную, схватила поджаристую булку, пучок свежей мяты и немножко анчоусов. Вернулась, вскипятила чайник, засыпала мяту. Булку разрезала, залила оливковым маслом, помыла анчоусы, положила между половинками булки, посыпав кайенским перцем. Налила себе чаю и решила рубашку пока не надевать - предвидела, что моментально закапаю ее маслом.
Роберт зашел за мной. Он нервничал - небо было обложено тучами. Я оделась: черные брюки с манжетами,6елые хлопчатобумажные носки, черные балетки "Капезио". Повязала любимую ленту, а Роберт отряхнул хлебные крошки с моего черного пиджака.
Мы отправились в путь. Роберт был голоден, но от моих сэндвичей с анчоусами отказался, и в итоге мы взяли кукурузную кашу и яичницу в "Розовой чайной чашке". Время утекало песком сквозь пальцы. День был сумрачный, облачный, но Роберт все время высматривал солнце. Наконец, под вечер, небо начало проясняться. Мы пересекли Вашингтон-сквер в миг, когда облака снова грозили затянуть небо. Роберт забеспокоился, что мы упустим свет, и на Пятую авеню мы уже не шли, а бежали.
Свет уже начинал меркнуть. Роберт работал без ассистента. Мы даже не обсудили, что будем делать, как должен выглядеть результат. Просто Роберт меня сфотографирует. Я сфотографируюсь. Я продумала свой имидж. Он продумал свое освещение. Вот и все.
Квартира Сэма была совершенно спартанской: все белое, мебель - только самая необходимая. У окна, выходившего на Пятую авеню, росло высокое дерево авокадо. Массивная призма преломляла свет, расщепляла на радуги, ниспадавшие каскадом по стене напротив белого радиатора. Роберт поставил меня у треугольника. Когда он готовился к съемке, руки у него слегка дрожали. Я стояла. Облака метались по небу - мчались то в одну сторону, то в другую. С экспонометром что-то стряслось, и Роберт немножко занервничал. Отснял несколько кадров. Отложил экспонометр в сторону. Подплыло облако, треугольник исчез со стены.

• А знаешь, мне очень нравится белизна рубашки, - сказал Роберт. - Можешь снять пиджак?
• Я перекинула пиджак через плечо, на манер Фрэнка Синатры. Меня занимали только аллюзии, а Роберта - только светотень.
• Свет вернулся, - сказал он.

• Получилось.
• Откуда ты знаешь?
• Знаю.