Цитаты из книги Keep the Aspidistra Flying

И в те часы, когда Равелстон не думал о шахтерах, китайских кули или безработных Мидлсборо, жизнь виделась ему штукой довольно славной.

Вдруг ужаснула механическая пустота каких-то без толку стучащих шестеренок – рифма к рифме, перекрестно: трам-блям, трам-блям! Как заведенный кивающий болванчик. Поэзия! Предел тщетности. Он лежал с открытыми глазами, в ясном сознании своих тщетных усилий, своих тридцати лет и тупика, куда сам же себя загнал.

Они были очень счастливы, эти двое, представляющие друг для друга постоянный объект насмешек и бесценное сокровище.

Тонкое дело обрабатывать клиента. Теперь оставь его, не дави, дай самому поискать, полистать минут двадцать; в конце концов, они обычно, приличия ради что-нибудь покупают.

Раздутый до толщины романа убогий рассказик

Почему у богатого приятеля занять стыдно, а у нищей сестры берешь? Ну да, родня не люди.

Сказал, что нужна работа, не "хорошее место", а такое, где тело нанимают без претензий заодно целиком прикупить душу.

Принять, что «люди все-таки не столь жестоки», Гордон никак не хотел. Имелась странная язвящая радость в мысли о сволочах, только и норовящих поглумиться над бедолагами.

Прибыл уже однажды заходивший златокудрый юнец, губки вишенки, томные девичьи повадки, явный «мусик». Насквозь пропах деньгами, весь ими светится. Маску джентльмена-лакея и формулу учтивого радушия: — Добрый день! Не могу ли чем-нибудь помочь? Какие книги вас особенно интересуют? — Ах, не беспокойтесь, уади бога, — картаво мяукнул Мусик. — Можно пуосто посмотээть? Я совэйшенно не умею пуайти мимо книжного магазина! Пуосто лечу сюда, как бабочка на свет. Летел бы ты, Мусик, подальше!

– Правда, любишь?

– Ну да, жутко, без памяти обожаю. По причине явного слабоумия, конечно.

Я знаю, ты, конечно, социалист. И я, мы все теперь социалисты, но я не понимаю, для чего раздавать даром деньги и дружить с низшими классами. На мой взгляд, можно быть социалистом, но время проводить в приятном обществе. – Хэрмион, дорогая, пожалуйста, не говори «низшие классы». – Но почему, если их положение ниже? – Это гнусно звучит. Называй их рабочим классом, хорошо? – О, пусть будет ради тебя «рабочий класс». Но они все равно пахнут!

Делают то, что недоступно ни святым, ни возвышенным душам, – детей рожают.

Нравственность общества, греховность особей – дилемма, старая как мир.

Мрачно обозревая стену книг, он все тут ненавидел: продукцию классиков и модернистов, умников и пошлых болванов, остряков и тупиц. Один вид бесконечной книжной массы напоминал о собственном бесплодии. Стоишь здесь, вроде бы тоже «писатель», а «писать»-то не выходит. Чего там опубликоваться – сотворить ничего не можешь, почти ничего. Любая чушь на стеллажах, по крайней мере, существует...

...очень тупеешь с капиталом в пару пенсов.

Однако он рос и становился – нет, не менее глупым, но глупым по-другому.

Поскольку Комстоки являлись семейством хоть бедным, но благородным, нельзя было не выкинуть дикую сумму на «образование» Гордона. Страшная штука, этот «образовательный» психоз!