Саймон Мартин растянулся на трех стульях перед дверью учительской. Его сослали сюда за плохое поведение во время утренней линейки. Он провел здесь всего четыре минуты и уже умирал со скуки. Он пробовал свистеть (и заработал замечание мисс Арнотт, входившей в учительскую). Он пробовал выстукивать ритм ногами (и заработал замечание мистера Хендерсона, выходившего из учительской). Он попробовал выяснить, сколько разных цокающих звуков можно производить языком (и заработал замечание мистера Спенсера, проходившего мимо).

Они не оставили ему выбора.

Чем больше он размышлял, тем удивительнее казался ему тот факт, что люди вообще заводят детей. Это опасно, вне всякого сомнения. Это ложится тяжкой ношей на плечи родителей. Связывает по рукам и ногам. Накладывает определенный отпечаток. Окружающие начинают казаться подозрительными и невыносимыми. Работа учителя по сравнению с этим — увеселительная прогулка. Саймона уже не удивляло, что его отец сбежал. Удивительным было то, что он продержался так долго: тысячу восемь часов. Это же в два раза дольше, чем Саймон ухаживал за мучным младенцем. А мать! На ее счету уже сотни тысяч часов! Она же просто мать-героиня! Да что там — святая!
— Ее, наверное, уже тошнит от меня, — сказал он своей кукле.
Но это было не так, и он знал об этом. Его слова отозвались в коридоре слабым эхом. В глубине души Саймон знал, что, несмотря на самые идиотские выходки — вроде того случая, когда он скормил бабушкин парик овчарке Туллиса или швырнул кактус в Гиацинт Спайсер, — мать очень любит его. В этом-то вся беда.
— Вот так и работает эта ловушка, — объяснял он своей кукле. — Так она и затягивает тебя. Сперва ты ничего не знаешь. А потом уже слишком поздно.

Больше всего в этой истории с мучными младенцами меня бесит людская подлость. Ходят себе как ни в чем не бывало и делают вид, что просто мило болтают с тобой, тогда как на самом деле они говорят тебе, что ты все делаешь не так. «А знаешь, как я справлялся с моим?» — говорят они, противно улыбаясь. Или: «Это средство помогало лучше всего». При этом ты должен улыбаться в ответ, прикидываясь дурачком, который не понял, что его отчитывают.
Саид, как обычно, убедительно подытожил все сказанное:
Я только одного не понимаю. Во всех газетах все время пишут о том, что кого-то опять арестовали за избиение младенца. Младенцев избивают постоянно. Я этого не понимаю. Правда не понимаю. Стоило мне косо посмотреть на моего мучного младенца, и вся моя семья выстраивалась в очередь, чтобы заявить на меня, в полицию. Где живут все эти насильники? У них что, нет семей? Нет соседей? Нет товари…

Удивительно, думал он, как родители и учителя могут годами нудить о таких пустяшных глупостях как «спасибо» и «до свидания». Он не мог понять, как им это удается. На их месте он бы не выдержал и недели. Каждое божье утро его мать требовала одно и то же: сначала прожевать и только потом сказать «до свидания», как положено. Каждое утро перед школой! То есть пять раз в неделю, тринадцать недель за четверть, три четверти за год. И так каждый год. Сколько это получалось? Миллионы раз, не меньше. Как она выдерживала все это ежедневно? Почему она до сих пор не слетела с катушек и не бросилась на него с разделочным ножом? Он бы так не смог, уж это точно. Он был уверен, что терпения ему не занимать. Но случись ему раз двадцать напомнить своему младенцу, что дверь за собой надо закрывать, кран с горячей водой заворачивать и ни в коем случае не разговаривать с набитым ртом, уж он бы задал ей урок и, как Фостер, утопил бы ее прямо в канале. Может, потому и ушел его отец, что, как и Саймон, сразу понял, что эта работа ему не по плечу.