Ülima õnnelikkuse kogudus

– Хочешь знать мой список? – спросила Рахель.
   – Давай, – сказала Софи-моль.
   Этот «список» был попыткой упорядочить хаос. Рахель постоянно пересматривала его, разрываясь между любовью и долгом. Ее подлинных чувств, разумеется, он не отражал.
   – Сначала Амму и Чакко, – сказала Рахель. – Потом Маммачи…
– Наша бабушка, – разъяснил Эста.
   – Ее больше, чем брата? – спросила Софи-моль.
   – Мы не в счет, – сказала Рахель. – К тому же он может еще заразиться. Так Амму говорит.
   – Как это? Чем заразиться? – спросила Софи-моль.
   – Поганым Мужским Шовинизмом, – ответила Рахель.
   – Это вряд ли, – сказал Эста.
   – Так, значит, после Маммачи идет Велютта, потом…
   – Кто такой Велютта? – поинтересовалась Софи-моль.
   – Человек, которого мы любим, – сказала Рахель. – А после Велютты – ты.
   – Я? За что меня-то? – спросила Софи-моль.
   – За то, что мы двоюродные. Поэтому мне полагается, – благонравно ответила Рахель.
   – Ты не видела меня даже, – сказала Софи-моль. – И я-то тебя не люблю.
   – Полюбишь, когда мы лучше познакомимся, – уверенно сказала Рахель.
   – Сомневаюсь, – сказал Эста.
   – А почему? – спросила Софи-моль.
   – Так, – сказал Эста. – И к тому же она почти наверняка будет лилипуткой.
   Как будто любить лилипутку – дело совершенно немыслимое.

Рахель не спала.
Она лежала на кровати Эсты. Лежа она выглядела худее. Моложе. Ниже ростом. Ее лицо было обращено к окну, у которого стояла кровать. Капли косого дождя ударялись о прутья оконной решетки и дробились в мелкую водяную пыль, попадавшую на ее лицо и гладкую обнаженную руку. В темноте ее мягкая футболка без рукавов светилась желтым. Ее бедра и ноги в синих джинсах были окутаны тенью.
Чуточку холодно было. Чуточку влажно. Чуточку тихо. В Воздухе.
Что сказать еще?
Эста, сидевший в ногах кровати, видел ее, не поворачивая головы. Слабый очерк фигуры. Четкая линия подбородка. Ключицы, крыльями идущие от горловой впадины чуть не к самым краям плеч. Птица, которую не пускает лететь кожа.

Стоя с ветром в волосах у открытого окна столовой, Рахель видела, как дождь барабанит по ржавой железной крыше бывшей бабушкиной консервной фабрики «Райские соленья и сладости».
Она была расположена между домом и рекой.
Там делали соленья, маринады, фруктовые соки, джемы, карри в порошке ананасовые компоты. И банановый джем – правда, незаконно, так как УПП (Управление по пищевой промышленности) запретило его на том основании, что, согласно их классификации, это был не джем и не желе. Слишком жидко для желе слишком густо для джема. Ни то ни се; промежуточная консистенция.
Если следовать их правилам.
Теперь, после многих лет, Рахели казалось, что трудности с классификацией простирались в их семье гораздо дальше, нежели этот вопрос о джеме-желе.
Вероятно, Амму, Эста и она были самыми злостными нарушителями. Но не единственными. Другие тоже нарушали правила. Все их нарушали. Заходили на запретную территорию. Играли в кошки-мышки с законами, определяющими, кого следует любить и как. И насколько сильно. Законами, согласно которым бабушки – это бабушки, дяди – дяди, матери – матери, двоюродные сестры – двоюродные сестры, джем – джем, а желе – желе.
В их семье дяди становились отцами, матери – любовницами, а двоюродные сестры умирали и лежали в гробу.
В их семье немыслимое становилось мыслимым и невозможное случалось в действительности.