Ülima õnnelikkuse kogudus

Маргарет кочамма (знавшая, что, если ты находишься в Сердце Тьмы, то а) с Кем Угодно может случиться Что Угодно ) позвала ее принять очередную порцию таблеток. От глистов. От малярии. От дизентерии. К несчастью, не было у нее профилактического средства от Водяной Смерти.

Дохлые рыбы всплыли в Эсте брюхами вверх.

Неприкасаемость, помимо прочего, означала и то, что можно было не ожидать прикосновений.

– Почему ты гребешь джем? – спросила Рахель

• Индия – Свободная Страна, – ответил Эста. С этим не поспоришь.

Все видели, что Чакко горд и счастлив из за того, что у него была такая жена. Белая. В цветастом ситцевом платье, с гладкими ногами под ним. С коричневыми спинными веснушками. И с ручными веснушками. В синем платье с гладкими ногами под ним.

Поезд прошел настолько быстро, что непонятно было, почему такой малости надо было ждать так долго.

Колонна демонстрантов состояла из партийных активистов, студентов, батраков , рабочих. Прикасаемых и не-. Они несли на плечах тяжелый сосуд старинного гнева, подожженного от нового фитиля. В этом гневе чувствовался нынешний, наксалитский привкус.

Внутренность ее головы была комнатой в солнечный день с плотно задернутыми шторами на окнах.

Потом, вспоминая тот день, Амму поняла, что причиной лихорадочного блеска в глазах жениха были не любовь и даже не предвкушение плотского блаженства, а примерно восемь больших порций виски. Чистого. Неразбавленного.

Some things come with their own punishments. Like bedrooms with built-in cupboards.
They would all learn more about punishments soon. That they came in different sizes.
That some were so big they were like cupboards with built-in bedrooms. You could
spend your whole life in them, wandering through dark shelving.

He had
young Baby Kochamma’s aching heart on a leash, bumping behind him, lurching over
leaves and small stones. Bruised and almost broken.

В Сердце Тьмы туристы бесят его своей праздной наготой и короткоживущим вниманием.

В ней смешалось то, что не смешивается, – бесконечная нежность материнства и безоглядная ярость самоубийцы-бомбометательницы.

Амму поразила прозрачность этого поцелуя. Не поцелуй, а чистое стекло. Не отуманенное страстью и желанием, что, как пара псов, крепко спят в детях, покуда они не вырастут. Этот поцелуй не требовал ответного поцелуя.
Не то что мглистые поцелуи, полные вопросов, на которые нужно отвечать. Не то что поцелуи приветливых одноруких людей во сне.

Наверно, и вправду все может перемениться в один день. И вправду несколько десятков часов могут пустить жизнь по другому руслу. И если так, то эти несколько десятков часов, как останки сгоревшего жилья – оплавленные ходики, опаленная фотография, обугленная мебель, – должны быть извлечены из руин и исследованы. Сохранены. Объяснены.
Мелкие события, обычные предметы, исковерканные и преображенные. Наделенные новым смыслом. Внезапно ставшие сухими костями повести.

НЕ знал, что личное отчаянье - это еще слабейший его вид. Не знал, как оно бывает, когда личная беда пытается пристроиться под боком у громадной, яростной, кружащейся, несущейся, смехотворной, безумной, невозможной, всеохватной общенациональной беды.

Движимые омерзением, проистекающим из смутного, неосознанного страха – страха цивилизации перед природой, мужчины перед женщиной, сильного перед бессильным.

Дело Революции.
Ликвидация Классового Врага.
Компрадорский капитал.
Весеннее наступление трудящихся.
Вот оно еще раз. Еще одна самоотравившаяся религия. Еще одно здание, возведенное человеческим разумом и разрушаемое человеческой природой.