Balthazar

О дурно написанной вещи он обычно говорил тоном весьма одобрительным: "В высшей степени эффектно". Это было чистой воды фарисейство. Он не настолько интересовался искусством, чтобы говорить о нем с другими <...>, вот и прятался за этим своим "В высшей степени эффектно". Однажды в сильном подпитии он добавил: "Эффектно то, что выжимает из публики чувства, не давая взамен ничего действительно ценного".

Дневник – последний источник, к коему следует прибегать, если хочешь узнать о человеке правду.

...Каких только модификаций самообмана ей не предстояло отведать — всех, составляющих вкупе историю любой любви

Не пытаться время обломать, объездить, как делают слабые духом, ибо это влечет за собой одни ушибы и отчаяние, но из самих его ритмов сплести упряжь и научиться ею пользоваться.

Он тот, кто держит в голове подробную карту минных полей всех слабостей и всех диссонансов природы людской, никак не может предупредить своих друзей об опасности, дать им знать, крикнуть вовремя, хотя бы попытаться их спасти. Ибо это бессмысленно. Ведь каждый из нас - вполне самостоятельный творец собственных бед и несчастий. Единственный мыслимый в его устах императив: "Думай и плачь".

Здесь никто не станет симулировать добродетель. Или порок. И то и другое вполне естественно.

Пустая, жаркая египетская ночь горела здесь, в Александрии, ярко, как факел, прожигая босые подошвы черных ног насквозь - до заскорузлых сердец, до умов закосневших. В ее безумии и красоте Наруз плыл, как новорожденный в люльке, как непотопляемая лилия на искристой поверхности реки, длинным стеблем уходящая в сумеречные глубины омута, туда, где ждали его, не шевелясь, черные архетипы ярких образов - тех, что толпились вокруг.

«Я думаю, нам лучше избегать больших таких, продолговато закруглённых слов вроде „Красота“ или „Истина“ и т.п. Ты не против?..»

Зевая на ходу, я зашёл на Этуаль, чтобы проверить, не на работе ли ещё Мелисса, но там никого не оказалось, кроме какого-то пьяного семейства, которое наотрез отказывалось идти домой, хотя Золтан уже соскирдовал вокруг них на танцевальной площадке столы и стулья со всего зала.

Вселенная тайных встреч, жгучих, как угли, желаний и внезапных, как искры, сомнений...

Вам кажется, я себе потакаю, не так ли? Это вам только кажется.

Город, населенный призраками моих воспоминаний, — корабль не только в прошлое, в историю писаную и неписаную, усеянную серебряными гвоздиками великих имен; он плывет без руля, без ветрил и в живом, так сказать, настоящем — меж современных ему вер и рас; сотня маленьких замкнутых сфер — секты, кланы, гильдии, — сцепившихся вместе, чтобы сложить в итоге гигантскую, жадную до жизни, до пространства медузу — тебя сегодняшнюю, Александрия!

У этих книг странный и весьма неприятный привкус жестокости - меня это поначалу от них даже оттолкнуло. Потом я понял: он просто сентиментален донельзя и очень не хочет в том сознаться. Жестокость здесь - оборотная сторона сентиментальности. Он старается ударить первым, потому что в противном случае боится распустить сопли.

Искусство, как и жизнь, есть тайна общедоступная.

Влюбленные и маклеры всегда играют на проигрыш.

Глас бездетных не рождает эха

Истина от фактов не зависит. Опроверженья ей – что блохи.

...двусмысленность есть норма смысла...

Память человека- ровесница его несчастий.