Цитаты из книги Сабакі Эўропы

Из этой истории про Нильса мог бы получиться неплохой фильм, подумал Скима. Побег из империи на гусе в свободный мир. Мальчик-дикарь, который приземляется в чужой стране без бумаг и прошлого, без языка и без лишних воспоминаний.

…кто-то выбил стул из-под ног поэта, но тот успел спрыгнуть – достаточно элегантно, несмотря на свою дородность.

…повсюду царили треск и грохот, будто этой комнате ломали кости…

…стихи Кима Клауса больше всего напоминали ему бесконечные жалобы на самочувствие…

Все восточные графоманы прут к нам, думая, что здесь можно обрести славу… И никакие границы им не указ.

Невинные перья убили гораздо больше народу – и продолжали убивать, даже несмотря на гибель своего владельца. Гусиные перья, которыми подписывались приговоры и выносились кровавые резолюции…

Вы что, верите в загробную жизнь? Как те… Люди из прошлого?

…бумажный блокнот, весь истерзанный надписями – каракули вились по нему, как бесконечные волосы, скручивались и выползали, цепляясь за другие, обрывались и завивались, колтуны букв, волос чёрного чужого почерка…

Это его шокировало. Всё могло быть иначе. Он мог родиться в деревне по ту сторону границы. Среди «свекольных полей, колорадских жуков и народных примет…», среди гусей, кур и свиней. И тогда не было бы ничего.

Можно было остаться в науке, замкнуться в мире виртуальных привидений, так и прожить, не перенапрягая ни тело, ни душу – но почему-то… почему-то Терезиуса Скиму тянуло в кино улиц, в так называемую реальную реальность, ноги сами вели его туда, где было ужасно и шумно, где тебя самого снимали на свое видео визгливые окна и разбитые пыльные витрины не существующего больше города, где пахло никому не интересными жизнями.

…почему-то Терезиуса Скиму тянуло в кино улиц, в так называемую реальную реальность…

…казалось, что вот она, та эпоха, когда в мире труднее, чем когда-либо, потеряться, но нет: на планете всё равно большинство составляли люди, о которых не было известно абсолютно ничего.

Последние полвека человек только и делал, что выставлял себя напоказ, стремился быть видимым, слышимым, боролся за гласность… Боролся за публичность, а потом – против неё.

Ещё одним человеком стало меньше. Ещё одним запахом, насморком, зубной щёткой, ещё одной большой, бессовестно крадущей столько пространства проблемой, ещё одним занятым местом в электричке, следом на мокрой земле, головной болью, голосом, просьбой, криком.

Не приученные к тяжёлой работе, они мгновенно уничтожали своей бездарной безалаберностью оставленное на их беспечные плечики родительское дело, чтобы потом всю жизнь сводить концы с концами и снова призывать священную революцию – будто кто-то был виноват в их бедах кроме них самих.

Религия – дурман для народа.

Горничную звали Айсу. Если бы Айсу родилась на век раньше, её могли бы называть мулаткой – но в 2050 году в Берлине никто уже не знал этого слова. Почти никто.

День обещал быть долгим. Солнце выглянуло из тумана, и в парке снова заработал дятел, а во дворе взяла первые аккорды бензопила. Потом снова стало серо, будто этот великий город не заслуживал так много света. Из тумана на близкий железнодорожный мост тяжко выползали электрички и с ржавым рыком катились к станции – как на просевших и списанных в утиль американских горках.

Да я бы ему задаром номер сдал – живи и дави буржуев!