Цитаты из книги Пепел Анны

– Здесь на многие вещи смотрят шире, – заметил отец.
– На мерзость нельзя смотреть шире, – сказала мама. – Это недопустимо.

А одна заведующая отделом фондохранилища с детства хотела сидеть в тамбуре вагона и свешивать ноги в одуванчиковый ветер, вот она села и выставила, сняв босоножки, и через полкилометра ей эти ноги снесло семафором, по самые подколенки отчекрыжило. А босоножки остались, и вот сидит она с босоножками в руках, улыбается, улыбается…

К ней вернулся самолетный оптимизм, но мне теперь проще – теперь он на отца обрушится, а ему не привыкать. К тому же сам он пессимист, его внутренний Иа обычно с запасом дезинтегрирует маминого внутреннего Пятачка, мой внутренний Гек проплывает мимо бойни на плоту.

Вот Великановой такое безобразие понравилось бы, Великанова сторонница выхода из зоны комфорта, чем чаще человек сидит на приставных табуретках в междугородных автобусах, тем ближе ему Царствие Небесное.

Если мозг растет слишком быстро, на его поверхности образуются растяжки. Как на бицепсах. Эти растяжки проявляются в тотальном нигилизме, завышенной самооценке и ненужной конфликтности.

При каждом удобном случае расширять свой кругозор. Лежать на диване или барахтаться в бассейне до двадцати пяти лет недопустимо, надо лететь навстречу миру, смотреть на океан, гулять по брусчатке, ощущать на лице соленый ветер и непременно вглядываться в дали. Дали - это инструмент растягивания объема души. Если человек имеет перед взглядом дали, он тем самым выстраивает даль внутри, в своем сердце.

– Не каждому дано, – сказала она, – пройти по улочкам своей молодости, ах.
Я это пока не очень понимаю, у меня у самого молодость еще. Но грустно случается, как многим в эти годы, мама права. Ну да, узнаешь, что Деда Мороза нет, что на Марс ты вряд ли полетишь, что о будущем надо задумываться сейчас, вот прямо думать-думать, не покладая рук.

Я в Гаване полдня пробыл, но успел со здешней музыкой сильно ознакомиться уже в первый вечер, тут на каждом углу музыка, каждый второй Паганини – что хочешь на одной струне сыграет. Правда, музыка какая-то все половинная, не грустная и не веселая, надоевшая давным-давно не только своим исполнителям, но и, кажется, инструментам, на которых ее играют. Скрипку тошнит, гитары дрыхнут на ходу, барабаны давно оглохли сами от себя, маракасы перешептываются дохлой саранчой.

«Caсitas» заиграли.
Видимо, какую-то народную песню – шуструю, веселую, там, могу поспорить, в конце все поженились, а не бросились с моста.

Со скукой можно бороться только равнодушием.

– Вон смотри, там дом с гробиками. – Мама обогнала мотоциклиста на «Яве». – У архитектора умерла дочь, и он, когда проектировал здание, сделал балконы в виде гробов. Мрачно, да?
Вранье, дочь тут ни при чем. Это чтобы американцы глядели из-за пролива в свои телескопы и портили себе настроение, чтобы гуава в глотке в комки творожилась, чтобы неповадно и невпроворот.

Они стали разбираться в вопросе влияния тропиков на нравственное здоровье общества, но продлилось это немного – минуту, может.

Душа выгорает с четырнадцати до восемнадцати! Дальше, как ни крути, начинается доживание. Да, оно может быть долгое и счастливое, но, в сущности, это угли.

– Да брось, – отец усмехнулся. – Мы ведь на краю! На самом краю Ойкумены, а на всяком приличном краю белому джентльмену к лицу заниматься глупостями и немного шалить.

– Твой папочка все никак не наинфантилится, – усмехнулась мама, кивнув на пакет. – Возраст такой, видимо. Скоро побежит покупать красный «Мерседес»…
– Лучше красный «Мерседес», чем зеленый «Кавасаки», – сказал я.
Иногда я могу и афоризмами.
– И то верно, – зевнула мама. – Целее будет.

Наверное, если на протяжении многих лет ежедневно отключать мозг до ужина, со временем научаешься отключать его на неделю, потом на месяц. Продолжительность жизни от этого сильно возрастает – сердцу не надо трудиться, закачивая в извилины лишнюю кровь, вот оно, бессмертие.

...есть ситуации и есть люди, которые не понимают человеческого отношения, их можно впечатлить...