Луна и грош

Мне нравится Моэм, но я не назвала бы эту книгу лучшей у него.
В центре этой книги история художника, творца. Как часто я читаю о гениальных людях и думаю, что да, без него мир бы многое потерял, но какой же ужас и пытка быть рядом с ним. Здесь эти мысли и чувства были настолько сильными, что это даже мешало мне читать. Уж очень отталкивающим показался мне Чарльз Стрикленд. Он не видит никого и ничего, кроме своего творчества. Люди, которые окружают его, остаются в нищете, несчастье, отчаянии, а кто-то и погибает, не выдержав такой жизни, но Стрикленда это мало заботит. Только его творчество важно, только картины. И они прекрасны. Но не велика ли цена? Не знаю.

"Луна и грош" - вторая книга Моэма, которую я прочла. Речь идет о Чарльзе Стрикленде, обычном сорокалетнем лондонском биржевике, который внезапно решает бросить все, включая жену и детей, чтобы преследовать свое неудержимое желание рисовать.

Этот совершенно необычный персонаж, на самом деле, был основан на другом художнике, настоящем, Поле Гогене.

Стрикленд не совсем тот, кого можно назвать приятным человеком. И все же, каким бы презренным он ни был, я не могла не испытывать к нему симпатии. Он человек, для которого имеет значение только одно - живопись. Не ради денег и даже не ради славы, а исключительно ради искусства. Он жестоко обращается с людьми, но не из злобы, а из чистого безразличия. Понять, наверно, его не смогут все, но точно поймут люди творческих профессий.

Мне нравится творчество Моэма и его уникальный разговорный способ рассказать историю, но пока не настолько чтобы влюбиться в его творчество основательно.

Что насчет этой книги, то она глубокая, философская мощная, провокационная и не для каждого!

Если пытаться понять главного героя Сомерсета Моэма, то можно коротко сказать следующее.
Искусство Чарльза Стрикленда, как настоящее великое искусство, гениально и крушит на своем пути все догмы и представления. Стрикленд беззаветно служит красоте, но не той красоте, что диктует мода или каприз времени, а той истинной красоте, которая была до всех мод и для которого нужно не хороший вкус, а полное посвящение себя делу красоты.
Что касается личности Стрикленда, то если гений и злодейство для Пушкина две вещи несовместимы, для автора - это совместимые вещи. Моэм считает невозможным рационально объяснить противоречие между жизнью и творчеством гениального художника. Служа искусству, Стрикленд убивает в себе человека. «Да, Стрикленд был плохой человек, но и великий тоже», - говорит рассказчик.

Хочу предупредить: рецензия будет скучной. Просто мне хочется выговориться: книга Моэма меня.. ранила.
Некоторые мои друзья, наверное, догадываются о моей эксцентричности. Но это эксцентричность творческого порядка, от избытка души и боли (простите за тавтологию), а не просто, как это часто бывает, от дури (хотя у меня её в избытке), или ради эпатажа.
Я очень люблю искусство. Для меня искусство — храм, а чтение или созерцание прекрасного, некий род молитвы.
И вот, Моэм, описал такого персонажа, художника, что у меня проявилось некоторое отвращение к искусству.
Больше того. В романе, гг говорит, что женщины считают убогими тех мужчин.. для кого любовь — превыше всего остального.

Понимаю, Моэм любит такие мрачные обобщения, особенно в сторону женщин, которые так не понравились и моему смуглому ангелу, а если учесть, что Моэм — гомосексуалист, то многое встаёт на места, особенно когда герой романа с грустной улыбкой говорит о том, что христианство заблуждалось, приписав женщинам — душу.
Я понимаю, что все женщины разные, но... быть может Моэм уловил некую нотку истины, в этому утверждении о том, что женщины считают убогими тех мужчин, для кого любовь — это всё?
Наверное, это не относится к моему смуглому ангелу. И всё же… эту мысль ведь можно подбросить, как шестипенсовую монетку, и она на миг затмит луну в небе. Вот что страшно.

И многие женщины, не веря в эту истину.. всё же поверят в неё как бы с «чёрного входа».
Т.е., это часто бывает, когда женщина, или мужчина, не важно, очень чуткие и чудесные, всё же до конца не верят в то, что человек может Любить превыше всего, не так как «принято», любить больше, чем положено любить на земле — Человеку, любя не себя в другом, как это часто бывает в жизни, или свою мечту о другом, а всецело растворяясь в любви к другому, забывая о себе.

Некий демон в человеке оглядывается на поступки и мысли любимого, которые рикошетом напоминают поступки других людей, не очень чистых, нравственно, и это смущает, и любовь распинается недоверием.
Иногда, неверие в любви, равно убийству человека. Беда в том, что человек, видимо, проклят бессмертием, по крайней мере на земле, и может умирать в любви — тысячи раз.
Это страшно, когда не верят в любовь твою.. если ты весь — любовь, и ты больше живёшь в любви, чем в жизни.
Чем то это похоже на суть творчества, о которой пишет Моэм. Быть может, это даже похоже на таинственный демонизм, в греческом смысле — даймонс, без которого не мыслимо, ни совершенное творчество, ни совершенная любовь.

Для чего мы творим? Для чего мы любим?
Был такой поэт — Джон Китс. Он написал прекрасную поэму — Эндимион, но тупая критика затравила его, и поэт умер: открылось кровотечение в лёгких.
Многие даже не понимают сути трагедии в этом. Потому что толком не понимают сути творчества.
Кто-то скажет, с умным видом: да плюнь ты на мнение других! Живи и твори!
Чудесный подход… но он совершенно детский. Точнее — он нормален на уровне повседневности, но не того, что выбивается за пределы нормы.

Есть разное творчество: милой певицы, модного писателя… которые лишь краешком души соприкоснулись с тайной творчества.
Они как раз могут закрыть глаза на критику, или романтически пострадать от мнения и глума толпы.
Моэм, как мне кажется, говорит о древнейшем демонизме творчества. Неком даже.. христианском демонизме творчества.
Китс — умер не просто из-за критики, раненого самолюбия и т.д.
Он всецело перелил свою обнажённую душу — в Слово. И это слово было — распято. Т.е. поток вечной красоты, пронизывающий века и природу, которая выбрала его своим проводником — словно оголённым проводом, как бы пресеклась на нём, точнее — на душах других, пошляков, и этот Ад Других, почувствовал Китс, но не эти пошляки, не замечающие, как в их сытых и пошлых душах, была распята красота и вечное её течение в природе — пресеклось, т.е. настал локальный конец света, который ощутила лишь душа Китса.

Но Моэм пишет о другом. Почти. Его роман — вымышленная биография Гогена. Как метко заметил мой нежный друг, с самым чудесным носиком на земле — это фактически биография души, не Гогена, но самого, Моэма.
Штука в том, что Моэм разлил свет своей души, на всех героев романа, а самому «Гогену», оставил лишь сгусток света, который может отравить.
Он создал демонический образ художника, отразившего суть самой души искусства. Может даже — суть жизни, и читатель в ужасе спрашивает себя: если вот Это, подлинный лик искусства и жизни — то к чёрту Такое искусство и Такую Жизнь, ибо они страшны, как смертный грех, и нужно бежать от них.

Беда в том, что многие читатели просто поделятся на два лагеря.
Одни, ужаснутся главному герою, и это будет локальный ужас, не затронувший сути искусства и жизни. Словно демонизм Моэма нас провёл, и чарами красоты, слов, увлёк нас с этой жуткой тропинки истины.
Другие — очаруются гг, как новым Прометеем от искусства, мучеником за красоту истины.
Как по мне — это два ложных пути, хоть и прелестных пути: просто мне всегда хочется дойти дальше положенного.

Так вот. Мне стала равно невыносима мысль Моэма о том, что для женщин — убогие те мужчины, для которых любовь, превыше всего, и сама демоническая и мерзкая сущность искусства, которая просияла в этом романе: фактически — тоталитарная сущность искусства и истины, пред которой почему-то принято почему-то — лакействовать, в ущерб Любви, словно есть на свете что-то выше любви.
Вот чем страшен и прекрасен этот роман: он доводит до солипсизма, саму идею творчества, и что ужасней всего, большинство читателей не увидят эти тайные тропки, которые, бесспорно, ощущал Моэм: многим захочется оправдать романтические и тоталитарные тропки искусства, распинающие — Любовь, словно есть что-то выше Любви.

Повторюсь: для меня, искусство — это храм и место, где обитает бог.
Что мне было делать? Я не хочу жить в мире, где такое искусство и где мужчины, или женщины, не важно, для кого любовь превыше всего, превыше жизни даже — убогие.
Как я уже говорил, я несколько эксцентричен.
Поэтому я захотел вызвать Моэма.. на дуэль. И это при моей любви к нему, да.

У меня есть травматический пистолет. Дочитав роман Моэма, я достал его с полочки и.. приставил к виску.
Нет, не Моэма. Точнее.. не только, Моэма.
Я же не идиот, что бы целиться в книгу, к тому же — из травмата, хотя у меня есть и боевой пистолет?
Поэтому, я подставил томик Моэма к своему виску, и… уже потом, к книге: к виску своему, приложил травмат.
Мой кот Барсик, словно милый хвостатый ангел, удивлённо смотрел на меня с полочки за люстрой.
Я однажды пообещал моему смуглому ангелу, после тяжёлой попытки суицида, когда я чудом выжил, что больше не буду умирать из-за него.
И вот тут такая оказия: сижу в спальне, на диване, с пистолетом у виска. Между нами — Моэм. Почти — космос, между нами. Между кем - нами? Между мной и пистолетом, или между мной и смуглым ангелом в Москве?

Мысленно подумал: вот лежу я в больнице, ко мне приехал смуглый ангел.

• Саша… дурачок ты мой, ты же обещал!!
• Любимая… я нечаянно. Я с Моэмом стрелялся.
• Из-за меня?
• Да… я больше не буду. Прости.

  Мне стыдно об этом писать… но я — чуточку струсил. Роман небольшой, 200 стр. А что, если даже из травмата, пробьёт? Или руку мне сломает, отдачей? Или Барсика, зацепит у люстры?

И вдруг стало ещё стыдней. Роман Достоевского - толстый. А с романом Моэма, ещё толще. Уж слишком безопасно. Всё равно что приехать на дуэль и стрелять в удивлённого Пушкина, из броневика.
Мысленно убрал роман Моэма, остался (мысленно) роман Идиот.
Вслух прошептал: Идиот..
Барсик, отозвался робким мяуканием из-за люстры, словно я позвал его. Люстра мяукнула..
Так вот и кончилась моя дуэль. Никто не выстрелил, но Моэм меня ранил.
А может мне было просто жалко повредить книгу. Себя не жалко, а жалко книгу..

Мне понравилось, что Моэм построил своей роман по законам витражей в храме.
Образ главного героя — чуточку затемнён, но зато незримым солнцем освещены те, кто был близок к нашему герою, и это почти евангельский свет.
Моэм играет на зеркалах, как Шопен. Хотя.. каждая женщина у зеркала — чуточку Шопен.
Это именно игра не на контрастах, а на зеркалах, как сути жизни.
В начале романа, рассказчик пишет, что сын Стрикленда (наш герой, Гоген), священник, написал его биографию, где вывел его чуть ли не святым.
И это была ложь перед правдой.

Другой биограф, некий психолог, со сладострастием маньяка выискивал лишь мрачные и девиальные стороны души нашего героя, смакуя их.
Это тоже, ложь перед правдой. Все мы знаем, что можно правду повернуть так… что она останется правдой, но будет — уродом, правдой-калекой.
Мы часто, бессознательно любим это делать, потакая своим демонам: обидам, сомнениям, гордыне, недоверию, «мужскому» или «женскому».
Моэм словно хочет сказать: правды, как таковой, в мире нет. Всё зависит от ракурса. От вашей открытости миру и красоте, боли.
И начинается роман, где рассказчик описывает «Гогена», каким он его знал, описывает его через встречи с другими.

Мне понравилось, как Моэм зазеркалил две фамилии. Собственно — Стрикленда (Гогена), и его друга — милого недотёпу-художника — Стрёва.
В образе Стрикленда, нежно слились и Гоген и Ван Гог, словно они были единым целым, по недоразумению оказавшихся в разных телах.

Так иногда бывает, правда, мой смуглый ангел?
Но одновременно, невесомый, витражный солнечный зайчик Ван Гога, лёг и на образ милого недотёпы-художника — Стрёва. Раненый солнечный зайчик.
Мне кажется, под этим дивным образом, Моэм вывел — жизнь. Эдакий грустный арлекин, добрый, над которым смеются, но который по сути — ангел.

Итак, что мы имеем в истоке? Тут биографии Гогена и Стрикленда, сходны: жил себе скучный маклер, с хорошенькой женой и двумя детьми, и в один прекрасный день.. бросил всё и уехал в Париж: пробудилась жажда творчества.
Тут мне пришла в голову интересная мысль: быть может существуют судьбы, которые вмещают в себя как бы две или три жизни. Как кокон. Человек как бы живёт внахлёст своего бессмертия. Это редко бывает, чаще — у поэтов, или у тех, кто безумно влюблён.
Чаще бывают надежды внахлёст: Гогену с детства снился чудесный остров, по сути — рай, но его жизнь пошла по запасному пути, где он не встретился бы со своими снами, с Раем.

А это чуточку смерть души. Беда в том, что в нашем моральном обществе, все видят смерть тела, боль тела, но не видят боль и смерть души: в этом и уродство морали: мораль видит лишь то, чего может коснуться, как чудовище в сказке, с глазами на ослепших ладонях.

Многие читатели романа, разделились на два лагеря, и что забавно..  жена Стрикленда, побывала в обоих лагерях.
Она сначала думала, что муж убежал в Париж, с какой нибудь ш… девушкой. Молодой.
Это ведь логично? Она страдала, плакала.. писала мужу, чтобы он вернулся. Она всё простит.
Но когда узнала.. что Стрикленд уехал не из-за женщины, а ради искусства — в ней что-то оборвалось: любовь к мужу умерла, разом.
Многие читатели искренне спорят: ах, как это романтично! Не из-за женщины.. не разврат, а за чистой, как путеводная звезда, идеей Красоты, истины, ушёл Стрикленд от жены и.. детей.
М-да, романтика.

У меня есть подруга, от которой муж ушёл… к мужчине.
Было забавно слушать обсуждение подруг: ну он же не к женщине ушёл! Радуйся! Может дурью мается? Вернётся..
Тут женское самолюбие, мучительно и крылато раздваивается.
Она даже попыталась, в попытке его удержать.. пожить вместе. Втроём.
Получился ад. Подруга поняла.. что она как запасное колесо. На лодке, плывущей по Миссисипи.

Тут уже не просто соперничество с другой женщиной, вы вдруг, как женщина, оказываетесь сведены к нулю. А это похоже на смерть.
Да, страдает наше самолюбие, когда от нас уходят к другой, которая лучше нас.. моложе.
Но не всё ли равно, к кому уходят? Люди обычно не задумываются, что разврат может быть не только в мире «плоти», но и в мире души.
Может потому.. что тело, это тоже — душа?

Представьте ситуацию. Вас изнасиловали в ночном парке. Не хмурьтесь. Давайте так: меня, изнасиловали в парке. Вы в шоке, то есть — я, в шоке. Я — мучаюсь, мне тошно жить и тошно посмотреть на себя в зеркало.
Если бы мне сказали, что меня изнасиловал некий гениальный писатель, или нечто прекрасное, мне было бы легче? Нет.
Но если.. вы бы узнали, что вас изнасиловал тот, с кем вы расстались давно, кого безумно любите и от кого готовы перенести любую боль и даже пытки!?

Давайте сознаемся: у многих, в такой ситуации, сместятся акценты боли и трагедии, в сторону любви. Любовь безумна..
Если бы меня в Московском парке, изнасиловал мой смуглый ангел..
Я был бы только рад. Пусть хоть каждую ночь насилует! Я бы специально за этим прилетал в Москву!
Разговор в самолёте. Старушка спрашивает:

- Молодой человек, у вас такая счастливая и загадочная улыбка. Вы летите к любимой?

• Как вам сказать… лечу прогуляться в ночном парке. В одиночестве.
• С розой? Вы странный. А зачем, можно узнать?
• Это сложно объяснить. Да и вы можете испугаться.

  К чему я это?

Мы как-то не задумываемся, что многие душевные качества Толстого, по отношению к его жене, или Есенина, по отношению к женщинам, это не просто раздутое эго, а именно инвалидность души, которую преступно обожествлять, в той же мере, (оправдывая: ну он же гений! Он мученик истины!! Красоты!) как преступно не замечать гениальность сердца, какой-нибудь прачки, или простой старушки, даже не слыхавшей о Толстом, но в душе которой, нравственного света — больше, чем в Толстом, просто он нам не виден.
Нам просто не видно, мученичество любви или сердца, «простых» людей, мученичество совести, чуткости, эмпатии и т.д.
Мы развращены истиной и моралью.

Давайте честно: это попросту пошло и мерзко, лакействовать перед «стилем» и формой, как перед нарядами с кружевами и бусами, которым поклоняются дикари и не только: пошло, ставить прелесть литературной формы, выше нравственно-прекрасных порывов и подвигов обычного сердца, например, старушки, или влюблённой женщины, в муках любви, лишь потому, что литературная форма — «прелестней» и ярче бросается в глаза, и её можно «потрогать», как раны Христа — трогает Фома.

Если развить мысль, заложенную Моэмом в романе, что личность автора — это равноправная часть его творчества, которую нельзя делить или скрывать, то можно прийти к следующей парадоксальной на первый взгляд истине — если под нужным углом посмотреть: пошлость Толстого, или Гогена, в обращении с женой, или с женщинами, такой же грустный вид инвалидности, как порой у хорошего человека, пишущего плохие стихи.

Понятное дело, что можно по разному сделать больно женщине — как Есенин, или как условный алкоголик и пошляк — Валера, и есть разные плохие стихи или банальные картины, как у друга Стрикленда — Стрёва, и всё же есть тот вид нравственной и горней инвалидности, когда и за плохими стихами и картинами и поступками пошлыми и мерзкими — всё же угадываются как бы поломанные крылья, огромные крылья души, которые волочит за собой душа, словно изорванный парашют, под глумление и крики толпы.

Меня коробило, как Моэм чудесно выводил образ Стрикленда (Гогена), как эдакую инфернальную и холодную машину по созданию красоты: ей плевать на людей, на любовь.. плевать на детей и жену, буквально, словно они умерли.
И вот, уже в Париже, этот Стрикленд, больной, умирающий, попадает в дом милого недотёпы художника Стрёва, и его чудесной жены.
За ним ухаживают… спасают от смерти. И чем он платит им? Разбивает брак, уводит жену Стрёва, на которую ему плевать.

Тут начинается достоевщинка, а-ля Настасья Филипповна.
Жена Стрёва, чуть ли не молит его, чтобы он не впускал Стрикленда к ним.
Она его ненавидит, он унижает её мужа. Но Стрикленд — гений, и Стрёв, как ангел, должен ему помочь.
Он.. ломает свою жену, напоминая ей, что ей однажды помогли тоже.
Когда то, её обесчестил подонок и Стрёв подобрал её, беременную, униженную, и женился.
(Тут Моэм делает интересный перевёртыш: ад ссоры между Стриклендом (Гогеном) и Стрёвом, у которого первый, увёл жену, это фактически отражённая в дивном кривом зеркале история Гогена и Ван Гога, у которого Гоген, тоже увёл падшую женщину).

Я не хочу говорить об израненной гордости девушки, жены. Для меня это как игры зверей. Если любишь — для тебя просто нет таких понятий-уродов, как гордыня, сомнение, самость.
Беда в том, что мы просто боимся любить: ведь по сути, в настоящей любви, человек получает опыт загробной жизни, ибо чуточку умирает для себя, живёт дальше себя.

Кто хоть раз любил, тот знает это. Потому то любовь так экзистенциально страшна и сравнима с муками поэтов и писателей, когда они умирали, от этих мук.. и толпа одинаково не понимала и не понимает: и чего он повесился? Чего он застрелился? Вены вскрыл из-за любви? Чудак.. столько женщин в мире!
Всё равно что сказать христианину, в эпоху гонений, когда рушатся храмы: ну что ты переживаешь? Есть много других уютных и сытеньких религий.
Безумно звучит? Почему то в отношении любви, большинство думают именно так.

Почему жена Стрёва ушла за Стриклендом?
Тут интересный детектив, и читателям будет интересно самим докопаться до сути.
И Моэм, как бесёнок, подбрасывает разные «причины». Но часто выдаёт себя, когда пишет, как жена Стрёва безумно любила Стрикленда (тут тема зеркальности имён, цветёт во всей красе, ибо по сути, это метание отражения, между жизнью и творчеством, между душой и телом. А по сути — это изнасилование жизни, творчеством, а точнее — истиной), хотя это просто догадки рассказчика.

Это был акт её суицида — уход от мужа. Тёмные крылья её изувеченной души, годами сдержанный крик, она протянула тому — кто считает её — за Ничто.
Есть мужчина и женщины, с милыми (а порой и не очень милыми) отклонениями в сексе, некая игра: любят, когда их унижают, в момент секса, душат, называют разными словами.. смешивая с дерьмом.

Моэм показал совершенный солипсизм этих милых девиаций, когда женщина сталкивается с тем, для кого она, реально — ничто, ноль, а значит и сам мужчина, нечто в нём — Ничто, а это уже глубинное томление не столько женщины, сколько души: секс с ничто, со смертью, с нечто бесчеловечным и дочеловечным, — с демоническим.
Мы сами не замечаем, как любим порой — пустоту, отдаёмся пустоте, в себе ли, или в мире, в другом человеке.

Меня сильно коробил в этом плане один момент, сквозной, в романе.
Когда Стрикленд смертельно заболел, его ангел хранитель (которого он изнасилует,  метафизически), а по сути — жизнь, милая и нелепая, так вот, его друг — Стрёв, желая его спасти и перетащить к себе, ломает жену свою, на которую молится буквально, и для кого она, обычная простушечка — богиня, он говорит ей, уламывая её, что бы приютить чудовище-Стрикленда: он же гений! Много ли я значу, по сравнению с ним?

Мне безумно грустно, что наше понимании искусства, словно бы закоснело на уровне пещерного века.
Мы почему то искренне корчимся в нравственном рабстве, преклоняясь перед гениями, Поэтами, словно это высший сорт людей, а есть — низший, и что прощается Серёженьке Есенину, в его обращении с женщинами, то не прощается, условному Валере.
Ну как же… он поэт, гений, он так страдает.

Тут нужно пояснить: мне часто сложно изъясняться в трёх измерениях. Больно даже.
Когда Пушкин писал Вяземскому, о том, что толпа читает дневники недавно умершего Байрона, и злорадно торжествует, смакуя его разврат и мерзость, Пушкин пишет: врёте, подлецы.. он иначе мерзок и тёмен, чем вы! (о толпе).
И он прав. Слишком разное «атмосферное давление души», как на дне океана или на иной планете, давит на сердце поэтов или художников, всё же выделяя их среди других.
И порой тьма, грехи поэтов, это лишь христианство жизни: они — суть отражение грехов мира, которые берёт на себя поэт и перебарывает их, выплавляя в их огне и аде — красоту и свет, который ведёт человека к Богу и Небесному.

Но тут нужно как в машине, переключать измерения, как передачу, когда оперируешь такими истинами.
Многие из нас мило готовы оправдать чудесного поэта или актёра, гения.. когда он что-то совершит.
Но у нас часто не достаёт хвороста эмпатии: мы не ощущаем в полной мере боль, которую они причиняют другим.
Если бы чудесный актёр, или художник… убил самого родного нам человека, напившись. Мы бы так же легко его оправдали, как в нашем «суде» со стороны? Мы бы послали и его, и его «талант» — к чёрту.

Скажите честно, вы же слышали чудесную мысль: творчество и жизнь художника, это разные вещи!
Тут мне тоже тесно и больно говорить в трёх измерениях.
У меня была подруга, которая искренне возненавидела чудесного писателя Ивана Шмелёва, за его заигрывания с фашистами.
Это не честно и пошло, однобоко.
С другой стороны, всё оправдывать, тоже не хорошо.
Если бы вы узнали, что Джейн Остин, любила душить кошек по ночам, вы бы так же любили её?
А если бы Гитлер, написал чудесные картины, которые были бы прекрасней работ Рембрандта и Рафаэля?
Вам нужна была бы… такая красота?

Если вы смотрите на луну, вы можете не заметить шесть пенсов на тропинке. Если смотреть на шесть пенсов — можно не заметить луну. Вечный конфликт между небесным и земным.
Нужна ли нам красота и истина, которая добывается кровью? Не своей — чужой?
Не надоели ли нам некоторые «избранные» и демократические страны, которые ради своей высшей цели и истины, идут по головам и костям, и.. в итоге получается свет, смешанный с кровью?
К чёрту такую «цивилизованность». В этом смысле бегство Гогена на Таити — это бегство от людей, от Человека, и чудовищных истин цивилизации и морали.

Но я хочу сказать о другом, в конце рецензии: мы как-то преступно не замечаем, что жизнь — много шире, чем нам кажется, и что творчество, много глубже и мистичней, чем мы привыкли думать: это не просто услада и развлечение для сытой души.
Не хочу сейчас говорить о том, что есть гигантская разница, между писателем и беллетристом, между Художником и тем, кто просто что-то пишет, печатает, что-то милое или прелестное.
Поэт и художник, — это оголённый провод, между богом и тьмой. Его судьба всегда, так или иначе, распята над тьмой, жизнью, истекая светом и красотой, как кровью.

Я о другом: мы преступно не замечаем, в своём раболепии, что гений и талант, понятия более живые и глубокие, чем кажется.
Мы не замечаем, что рядом с нами, есть гении и таланты, которые просияли в дружбе,материнстве, в любви, в чуткости, в сострадании, в сокровенном понимании искусства, или таинственном и звёздном понимании животных милых и общения с ними.

Человек может написать 100 книг, и не быть Художником и писателем, поэтом, в полном смысле, не имея в душе — света сострадания и некого горнего света, а может быть иначе: простой пекарь, или дворник, с которым, как ангел бездомный, тёмным утром ходит рыжая собачка, может быть по кинетической инерции света и творчества, равен — Петрарке, Рафаэлю, Платонову, Гогену.

Мы преступно привыкли думать, что творчество, это что-то на бумаге, на холсте… а между тем, всё искусство, есть лишь бренная и серая куколка, для рождения подлинного искусства: жизни и любви, сострадания: молитва инока в пещере, мистически может пронзить природу и помочь многим.
Чудесно написанный стих, может заронить свет в душах многих.
Чуткость людская, гениальность эмпатии, или музыкальность иной нашей мысли, может пронзить глубины мира и коснуться незримо, многих людей, в разных веках: мы просто не видим этого.

Правда, мой смуглый ангел? Мне порой так безумно грустно, что человечество не знает о твоём гении нежности и чуткости, о твоём гениальном носике. Это как скрывать от человечества, неизвестный шедевр Уотерхауса, или пропавшую поэму Перси Шелли (кстати, мне ещё нужно подумать, почему, в начале романа, Моэм упомянул два раза, Перси Шелли, а потом… и это не заметят большинство читателей. Ну ладно, почти все: он вывел жену Стрикленда, рождённую в Индии, у англичанина-посла, как эховый образ Джейн Уильямс.

О ней не слышал никто, это понятно. Просто это последняя платоническая любовь Перси Шелли. Женатая женщина, с детьми… которая любила Перси Шелли, как и он её — платонически: они мысленно не раз убегали… уплывали в Индию, на Таити духа, особенно, когда по вечерам плыли в лодке, а голова Шелли покоилась на смуглых коленях Джейн, и она пела ему индийские песни, исцеляя его от чудовищных головных болей.
Перси Шелли утонул в море с её мужем).

Моэм описывает в романе много людей, в каждом из которых, живёт некий гений: сострадания и любви… понимания. Главный герой этого не видел, даже в своём чудесном смуглом ангеле — таитяночке, искренне думая, что творчество — это высшая реальность и цель.
Мне ближе в этом плане Артюр Рембо. В 17 лет, создав свои шедевры, он бросил стихи, творчество.. как бабочка — ненужную и серую куколку, разорвав её, как смирительную рубашку, и отправился — жить. В Африку. Ибо жизнь и любовь — это высшее творчество.
Не так ли, мой смуглый ангел?

p.s. Просматривая картины Гогена… я в них с изумлением увидел моего смуглого московского ангела.
Понимаю, картины Гогена — необычны, и большинство девушек, перекрестились бы, если бы им сделали такой комплимент: я видел вас на картинах Гогена. Если честно, это звучит как.. угроза.
И всё же, я увидел. Я где-то уже говорил, что мой смуглый ангел, чуточку похож, не то на аргентиночку, не то на очаровательную таитяночку.
В первый раз я поразился, когда увидел моего смуглого ангела, на картине Уотерхауса — Северный ветер.

И вот теперь.. на картине Гогена. Словно все века, воспевают и предчувствуют красоту моего смуглого ангела.
Я узнал смуглого ангела, по спине. Точнее.. по милым бёдрам.
Главное.. не отвлекаться на руку. На руку-крабика! У смуглого ангела, самые прекрасные руки на свете.
Это не рука.. а шесть пенсов. После того как цыганский табор проехал по нему. А бёдра — луна. Самая прекрасная в мире луна. Луна.. похожая на мою судьбу.
Твои роскошные бёдра, смуглый ангел, похожи на мою судьбу и душу.
Когда в ванне, принимая душ, ты гладишь их, о моя московская таитяночка, иногда.. думай обо мне, с нежной улыбкой.

Довольно редко у меня формируется бескомпромиссно негативное мнение о произведениях, но это именно тот случай. Знакомство с Моэмом оказалось неожиданно разрушительным для моей эмоциональной стабильности, и, если начала я со смесью равнодушия и недоумения, то под конец каждая страница ощущалась пыткой. Но обо всем по порядку.

По-видимому, автор считает своего читателя умственно несостоятельным. Иначе я не могу объяснить то, что на каждой странице Моэм дает нам костыли в виде расставленных в лоб акцентов, по-детски буквальных описаний и своего ничем не прикрытого мнения о каждом персонаже. Зачем давать нам воздух, когда можно дать кислородную маску, правда? Автор сам формирует ваше мнение о героях и навязывает его, говоря, кто заслуживает осуждения, а кто «просто родился не таким, как все».

Если вы ждете историю о творчестве и творческом пути, забудьте. По сути, эта книга — довольно тривиальный любовный роман, от которого веет театральщиной, фальшью и дешевизной. Половину книги персонажи не вызывали у меня вообще никаких эмоций, другую половину я испытывала отвращение.

О судьбе художника Чарлза Стрикленда (центральной фигуры романа) нам повествует ненадежный рассказчик, который не может предоставить нам ни полноценную историю героя, ни его цельный психологический портрет (человека вообще не существовало до его решения X, с которого начинается действие). Мы просто должны поверить, что наш художник велик и гениален, а заодно простить ему, что он невероятно мерзкая и бесчеловечная личность, ведь он — гений. Вот уж нет.

Реплики Стрикленда — это: 50% — «идите к черту», 49% — «женщины — мусор», 1% — все остальное. И еще, пожалуйста, не забывайте, что ему абсолютно, АБСОЛЮТНО плевать на чужое мнение (но вы не забудете: автор сочтет это главной характеристикой персонажа и будет постоянно делать на этом акцент). Он так ненавидит и презирает род человеческий, что просит у других денег, когда ему нечего есть, а еще этой возвышенной и ко всему равнодушной личности приходится подчиняться зову плоти и осквернять себя связями с этими низкими созданиями противоположного пола. Да, герой страдал, что тут говорить…

Увы, спектр художественных возможностей Моэма тоже весьма ограничен. Возьмем, например, Струве. КАЖДЫЙ раз, когда этот персонаж появляется на страницах, автор называет его шутом. Снова и снова, даже в очень трагичных обстоятельствах. Чтобы уж наверняка закрепить этот образ в умах читателей, на самостоятельную оценку которых Моэм не надеется.

Персонажи до боли однобокие, трафаретные и предсказуемые, им совершенно не хочется верить и сопереживать. Женщины — главный предмет нападок и унижений со стороны автора в течение всего произведения, книга пропитана мизогинией, которая к концу становится все более и более явной. В какой-то момент просто хочется сказать Моэму: «Да, мы поняли твою обиду».

Идеи здесь две: 1) гению можно все; 2) женщины — скверна. На этом идейный комплекс исчерпывается. Атмосфера, глубина мотивов, интересное раскрытие персонажей — несбывшиеся мечты.

Я не нашла для себя в этой книге ничего хоть сколько-нибудь интересного и трогательного, вопреки своим ожиданиям. Это был очень изматвающий опыт чтения, и к Моэму возвращаться желания нет

Моэм – великий мастер создавать сложные психологические многоходовки, а потом тщательно и не спеша из них выпутываться. Поэтому читать его можно долго и неторопливо, а писать о нем еще дольше, споря с автором, с самим собой, с авторами других рецензий, находя в его романах новые и новые спрятанные загадки.

Но в этот раз все пошло наперекосяк. Во-первых, я не доверяю книгам, в основе которых лежит непонятый обществом гений, впоследствии причисленный чуть ли не к лику святых. Не потому, что так не бывает, а потому, что за всем этим стоит огромный субъективизм. Я абсолютно уверена, что в 99 процентах случаев обыватель-непрофессионал искусствоведения клюет на имя. Скажи ему, что автор этого пейзажа – Ренуар/Сезанн/Моне – он многозначительно покивает головой и станет восхищаться. А потом скажите ему, что это всего лишь удачная копия – и он пренебрежительно скажет, что руку мастера было бы видно. В этом смысле очень показателен эпизод из советского сериала «Следствие ведут Знатоки», в котором «золотой век Фаберже» в Москве сорвался, потому что талантливый молодой скульптор обиделся, что его скульптуры с клеймом вызывают восторг, а его скульптуры же без клейма – лишь снисходительную похвалу. Так вот, возвращаясь к роману, все дифирамбы в адрес Стрикленда для меня ни на чем не основаны, а являются лишь волей автора (И о Гогене не будем. Стрикленд – это Стрикленд).

Во-вторых, в какой-то момент я поняла, что от этой, впервые читаемой книги, у меня стойкое дежавю. Дальше будут спойлеры. В тот момент, когда Стрев впервые предложил Стрикленду переехать к нему в дом, я вдруг поняла, что сейчас жена будет активно возражать, добрый муж ее уговорит, жена выразится в смысле «Пеняйте на себя», а через две недели наставит мужу со Стриклендом рога. Более того, Стрикленд начнет рисовать ее как модель, а получив все, что нужно – выставит ее так же немилосердно. И она будет мучиться, к мужу не вернется и плохо кончит. Так вот, все так и сбылось. А теперь вопрос – откуда я могла это узнать? Или этот сюжет впоследствии использовали несчетное число раз другие авторы? Или может быть он встречался в видоизмененном виде у самого Моэма? Или мне кто-то рассказывал? Я в полном недоумении…

В-третьих, психологических загадок в книге не было. Все слишком прямолинейно и упрощенно. Стрикленд слишком одномерен и загадки не представлял.

Познакомившись с автором только в этом году, я смело записала Моэма в свои любимые авторы. Насколько тонко, четко и метко он передает людей, зачитаешься.
Главный герой "Луна и Грош" Чарльз Стрикленд, прототипом которого считают Поля Гогена. А я не могу заявить это с уверенностьтю, так как о Гогене знаю ничтожно мало.
Но книга эта в принципе могла быть биографией любого гения и творца. О его внутренней тяге к свободе и искусству, не во имя признания и славы, а во имя творчества.
В некоторых рецензиях Стрикленда называют, злодеем. Честно говоря, не увидела в нем ничего злодейского. Да он эгоист, но эгоист если смотреть на него с точки зрения обычного человека, для которого важны такие ценности, как семья, дом, карьера. У Стрикленда на первом месте он сам, можно ли ему это ставить в упрек? Думаю, что нет, в виду того, что поступает он хоть и жестоко, с людьми, но достаточно честно. Разве было бы лучше если б он остался со своей женой? - он никогда бы не стал свободным художником и не факт что жена и дети пришли бы к тому к чему пришли, останься бы муж с ними. У Стрикленда хватило мужества уйти и начать жизнь в сорок с лишним лет заново, так как этого хочется ему, не навязывая и не напяливая на себя никаких ярлыков, приличного общества и правильного семьянина.

Непризнанный при жизни гений Стрикленд, плевать хотел на все признания, иначе бы не заставил сжечь своего самого гениального произведения. Не каждый способен на такие поступки. Стрикленд одержимый гений, а гениев нужно оставить в покое и просто дать им возможность творить, они не скажут вам спасибо, но будут счастливы.

Очень интересный роман, который, на мой взгляд, необходим сейчас многим. Потому что он о человеке, который бросил свою семью, карьеру, общество, короче - своё комфортное существование ради жизни художника (главный герой является прототипом всеми известного Поля Гогена), потому что в этом он увидел своё призвание и своё счастье. Да, из-за этого поступка Стрикленд пережил много плохого, но что самое главное - он стал тем, кем он взаправду хотел быть. Надеюсь, вы понимаете, какие яйца нужно иметь, чтобы сделать такой шаг, посмотреть в себя и спросить - чего я хочу? в чём моё счастье? И многие люди сделать это не могут, потому что боятся идти к чему-то новому и лучшему, к тому, что реально сделает их счастливым, а не видимость этого, потому что страшно выходить из своей зоны комфорта и делать что-то со своей жизнью.

Захватил меня Моэм в плен с первых страниц. А чем именно - сказать сложновато. Ответить, что всем - уж очень просто.

Наверное, в первую очередь, своей невероятной способностью так тонко видеть и описывать состояние человеческой души. Он не порицает, не глумиться,не гордится характерами своих героев. Он ласково подшучивает над ними, великодушно прощает им все выходки, восхищается и искренне любит своих персонажей. От этого читатель воспринимает трагическую судьбу Стрикленда как нечто само собой разумеющееся. Судьба у главного героя весьма странная, но не будем удивляться несносному характеру Чарлза, он ведь художник как никак. А художника каждый может обидеть. Сразу так выходит,что в самом начале книги автор выкладывает все карты на стол - мы знаем,что ожидает Стрикленда и как закончится его жизнь. Моэм как будто доверяет нам волшебную историю, посвящает в свою тайну. И делает это так, что читатель не может оторваться от романа до последней страницы.

Сюжет - не сказать, что уж очень увлекательный, ведь Чарлза мы теряем из видимости порой на долгие-долгие годы. А все равно прелестно построена композиция произведения. Тонко,умно ведет автор нас к развязке. Подготавливает почву. А ведь мало любви я питала к главному герою. Черствый, жестокий, никогда не испытывающий любви и сострадания, так и хочется отлупить его как следует за все поступки, которые он совершил. Но что поделаешь - гением являлся наш герой. И не признанным при жизни. Как такого не пожалеть и не проникнуться симпатией к тяжелой жизни художника?

Про чудесно написанных персонажей можно говорить вечно. Добрый, безотказный толстячок Дирк, готовый на все ради друзей и жены. Бланш - сложная натура и бедная женщина, которая осталась не понятой мною. Миссис Стрикленд - образ идеальной супруги, которая даже после ухода мужа была готова ему все простить, при этом, слабой женщиной её никак не назовешь. И многие многие незначительные персонажи, из прошлого которых рассказчик по крупинкам собирает жизнь Чарлза. Они не похожи друг на друга, но соприкосновение с личностью непривзойденного художника оставило на них неизгладимый отпечаток.

Спасибо Моэму за дружеское отношение к читателю, за массу невероятно умных мыслей и за проникновенную историю.

Какое-то двойственное впечатление остается после прочтения романа Моэма. Прежде всего, не очень понятно о ком он написан. О художнике-человеке или художнике-творце?
По моему глубокому убеждению, писатель должен знать, о чем он пишет. Но Моэм на первых же страница признается, что он ничего не понимает в живописи. Его восторженные описания ничего не говорят о сути картин Гогена, который и послужил прототипом главного героя романа – Чарлза Стрикленда.
Выскажу крамольную мысль. Это роман даже не о художнике. На место Стрикленда можно было бы поставить, к примеру, натуралиста, одержимого идеей найти новый вид бабочек в лесах Амазонии. В тексте нет ни слова как Гоген создавал свои картины и в чем их главное отличие от современной ему живописи.
И здесь явно напрашиваются параллели с «Башней из черного дерева» Дж.Фаулза. В своей повести тот не только создал прекрасный портрет Генри Бресли, в чем-то похожего на героя Моэма, но и сумел доходчиво объяснить суть его живописных приемов. В сцене в мастерской, когда Дэвид смотрит на эскизы к новой картине пожилого художника, Фаулз, как бы, берет за руку неопытного читателя, говоря: «Вот же – смотрите!». Вот оно – открытие. Вот то, что ставит Бресли в один ряд с великими. И без этого объяснения остались бы только моэмовские восторги, воспринимаемые как очередная пара абзацев в длинном повествовании.
Любая внесюжетная живопись – это искусство для искусства. Ведь 99% смотрящих на картину видят в ней только сюжет и, ежели оный отсутствует, то большая часть восхищения определяется, если не стадным инстинктом, то ценой полотна. И должны пройти десятки «преломлений» прежде чем «чистое» искусство доберется до уровня обывателя. Моэм блестяще это проиллюстрировал на последних страницах романа. Жена Стрикленда не догадывается, что новой гаммой обоев в своей гостиной она обязана творчеству своего мужа.

Кратко перечислим основные вехи жизненного пути прототипа Стрикленда.
До семи лет Поль Гоген (род. в 1848 году) жил в Перу среди буйства красок экзотической природы, что несомненно наложило отпечаток на всю его последующую жизнь. Не поступив в Мореходное училище, он в 17 лет нанимается «курсантом» на торговые суда, за шесть лет побывав почти во всех уголках мира. Возвратившись в 1872 году в Париж Гоген находит работу биржевого брокера, а в следующем - женится на молодой датчанке Мэтте-Софи Гад. Доходы позволяют ему заняться коллекционированием импрессионистов, что, по всей видимости, и пробудило интерес к живописи. Начав с написания пейзажей, он постепенно переходит к более сложным композициям, даже участвуя в художественных выставках.
За десять лет брака у четы Гогенов родилось пятеро детей и, вроде бы, ничего не предвещало катаклизмов в их жизни, но в 1885 году Поль неожиданно решает полностью посвятить себя живописи и уезжает от семьи в Париж.
Далее начинаются скитания между Парижем, Понт-Авене (Бретань), островом Мартиника, Панамой, Арле (у Ван Гога)… Первая поездка на Таити (1891 год), но через год из-за болезни возвращение во Францию. Наконец, Гоген окончательно уезжает в Океанию, берет себе в жены молодую таитянку, заболевает проказой, впадает в депрессию, приведшую к попытке самоубийства, пока в 1903 году его не настигает смерть.

А теперь посмотрим, кого нам преподносит Моэм. Какого-то аморального типа, получившего в силу своей гениальности полную индульгенцию за совершаемые поступки.

Дальше...

Лично для меня все это выглядит не очень убедительным. Моэм так и не смог ответить на главный вопрос: «Почему?». Почему Гоген, так же как и до него Ван Гог, отказывается от явного благополучия, предпочитая занятие, которое уж точно не принесет никаких жизненных дивидендов? Почему, работая в «стол», он с завидным упорством продолжает идти по выбранному пути?
По-моему, у такой целеустремленности есть только одно объяснение - внутренняя неудовлетворенность. По всей видимости, постоянная работа над собой настолько увеличила внутреннюю сложность Гогена, что в качестве ее компенсации могла выступать только полная отдача самовыражению. И еще, конечно, вера, что ты можешь создать то, что никто не делал до тебя. Вера, что любой духовный эксклюзив рано или поздно будет востребован.
В романе об этом нет ни слова.

Если отрешиться от ореола славы Моэма, то перед нами явно «коммерческое» произведение. И я, к сожалению, не вижу в нем ничего кроме желания заработать денег на «горячей» в то время теме.
Любой хоть немного разбирающийся в живописи поймет, если бы Стрикленд вел в Марселе приписываемую ему Моэмом жизнь, он сразу бы кончился как художник. Живописец, подобно хирургу, не может заниматься тяжелым физическим трудом и жить впроголодь. Потеря чувствительности пальцев, невозможность в течение нескольких часов твердо держать кисть, фактически, обозначает профнепригодность.
Ван Гог, попавший в сходное положение, предпочел добровольно лечь в психиатрическую больницу, обговорив право свободы перемещений и занятий живописью. (К слову, именно в больнице он создал лучшие свои картины).

Так о чем же этот роман? Или о ком? На мой взгляд, о неком выдуманном герое, который, по мнению Моэма, является художником.
Я бы поставил три звезды, но прекрасные диалоги, в общем-то, вытягивающие все повествование, вполне заслуживают дополнительной оценки.

P.S. В разделе «Истории» помещена в качестве дополнения «История жизни Ван Гога». Прочитав ее можно понять, что имел ввиду Уильям Эшенден, от имени которого и ведется повествование, бросая в лицо Стрикленду: «Вы встречаете женщину вульгарную, низкопробную, полуживотное, в которой воплощен весь ужас пола и бросаетесь на нее, как дикий зверь». :)