Свечка

Однажды в глухую советскую пору я ехал в метро, была осень, серая слякотная советская осень, и мы сидели в тускло освещенном вагоне метро – серые советские людишки. На очередной станции дверь открылась и в вагон вошел иностранец. (А надо сказать, это был не центр, далеко не центр, куда редко забредали иностранцы, непонятно даже, что того то ли шведа, то ли немца туда занесло?) Это был то ли швед, то ли немец, здоровенный, как бык, и рыжий. Огненно-рыжий, победно-рыжий! И в его хорошо промытом большом мужском ухе блестела невиданная и неслыханная в те времена золотая серьга. Он был в пальто ярко-песочного цвета (в каких никто из нас тогда не ходил, и если бы даже и имел такую возможность, не вздумали бы ходить, мы были уверены, что мужское пальто должно быть черным или, как исключение, серым) и в теплых ботинках из желтой телячьей кожи на толстой рифленой подошве, какие мы не могли купить нигде, даже в «Березке». Ладони у него были как лопаты, пальцы как импортные сардельки, голова блестела, как медный котел, глаза горели зеленым светом абсолютного над всеми нами превосходства. Во всем, во всем этот то ли швед, то ли немец превосходил нас, и, что самое обидное, он сознавал свое над нами превосходство! Он смотрел на нас сверху, как Гулливер на лилипутов, как Миклухо-Маклай на зачуханных папуасов, как бог викингов Один на своих поверженных врагов. Но самое страшное заключалось не в том, как он на нас смотрел, а в том, как мы на него смотрели: мы смотрели на него, как лилипуты на Гулливера, как папуасы на Маклая, как поднявшие руку на бога и поверженные за это ниц варяги, даже не смотрели – подсматривали, – сжавшись, одним глазком. Наверное, это может показаться странным, но после того случая я перестал мечтать о поездке за границу, о чем почти все советские люди в те глухие времена тайно мечтали.
... ... ... ... ... ... ...
На одной из остановок иностранец наконец-то вышел, и до следующей остановки мы ехали без него, униженные и оскорбленные. Настроение было отвратительное. Все сидели мрачные с неподвижными лицами. Двигаясь рывком, визжа и скрежеща, поезд трепал нервы, обида – непонятно на кого и неизвестно за что – выматывала душу. Я смотрел на место, где он только что стоял: на мокрые следы, оставленные рифлеными подошвами ботинок, на дверь с повелительной надписью «Не прислоняться!», на сочащийся мутным желтым светом плафон и впервые тогда подумал о том, как, в сущности, безразлично к нам окружающее нас пространство: эти стены, этот пол, этот потолок, эта дверь… А на следующей остановке в наш вагон вошел человек и встал аккурат на то же самое место. Да не человек, – человечек, человечишко! Наш. Наш в доску, хуже не придумаешь! Маленький (меньше меня), в демисезонном пальтишке, в черных, ни разу не глаженных брюках, в войлочных ботинках и в жалкой заячьей шапчонке. Лица его я совершенно не запомнил, да и нельзя запомнить то, чего нет, бесцветный замухрышка, вот – бесцветный замухрышка! В руке его была сумка, серая, матерчатая с нечетким изображением Вероники Маврикиевны и Авдотьи Никитичны – эстрадных кумиров той глухой советской поры. Сравнение напрашивалось само собой, и сравнение было не в нашу пользу. Мы проигрывали безнадежно, со счетом 101:0, отыграться невозможно. И вдруг! Он вытаскивает из кармана свою худую с обкусанными ногтями руку, запускает ее в эту советскую торбу и вытаскивает на свет книгу. Я немного приободрился. Толстую. Еще лучше. Открывает ее на заложенной странице и начинает читать. Хорошо, но для победы маловато. «Что? Что он читает?» – вот в чем вопрос, и, чтобы на него ответить, я наклонился и посмотрел снизу на обложку. Подсмотрел… И чуть не свалился на пол! Победа! Окончательная и бесповоротная! Это была «Война и мир»! (И, спрашивается, зачем мне ехать за границу, разве такое я там увижу? Это к вопросу о моей ксенофобии, может, это и не ксенофобия вовсе, а, извините, патриотизм?) Так вот, милостивые государи и милостивые государыни, подводя итог всему вышесказанному, сделаем вывод: наш человек иностранца бьет, пока «Войну и мир» в руках держит, не выпускает. Оптимистичная история, я всегда ее вспоминаю, когда мне плохо…