Frau Bovary

мне изначально понравился слог и манера повествования автора ( - не знаю стоит ли это списывать на  переводчика )

в начале книги у меня не возникало чувства скуки или тоски, наоборот ты находишься даже в предкушении чего то... добротного. 

в основном, сюжет крутится вокруг обычных людей из провинциальных, маленьких городов. наверно они и удержали меня от попыток бросить эту книгу на пол пути.

их диалоги, характер и описание жизни меня интересовали и умиляли больше, чем история героини.

• Вам надо развлекаться, - говорил податной инспектор.
  - Как развлекаться?
  - Я бы на вашем месте завел токарный станок!
  - Я же не умею точнить!
  - Да, это правда! - презрительно и самодовольно поглаживая подбородок, соглашался Бине.

про Бовари и ее душевные страдания ни писать, ни разбирать сей сложный портрет не хочется.

абсолютно скучный, интелектуально пустой персонаж, в принципе как и ее любовники - глупые, эгоистичные, нелогичные и лживые. весь этот коктель, кроме раздражения и недоумения не вызывает.

зачастую плохие герои тоже заслуживают своего внимание -  понять их характер, жизнь, несчастья и причины из-за которых они такие, но для меня это не тот случай.

какое разочарование...

Унылая, однообразная жизнь, неудовлетворенность послужили причиной поиска "развлечений" и любви. К сожалению, любовь воспринималась героиней как нечто из книг, романов, но не как чувство близкого человека. Шарль любил жену, нежно и трепетно относился к ней и отвергал любую мысль об изменах жены. Поведение Эммы - эгоистично, глупо, аморально. Бросаясь в объятия то одного любовника, то другого, не смогла понять, что самое главное - любовь мужа и дочери. Счастье не в красоте, положении в обществе, материальном положении, не в развратной страсти, а ежедневной заботе и нежном ежедвенвом отношении.  Блуд разрушил жизнь Эммы, и как следствие, жизнь всех ее близких - мужа, дочери, отца.. Жаль.

Книга в целом не очень тронула мне душу, не хватило психоанализа (если так можно сказать), описания внутренних переживаний. Сюжет предсказуем в целом.  Навряд ли буду читать еще раз книгу

Сказать честно, от этой книги я не ожидала чего-то невероятного. Думала, что это очередная сопливая история в стиле классического любовного романа. Не тут-то было!

Эмма - утонченная нежная натура, выходит замуж за провинциального врача Шарля Бовари. Муж не оправдывает её ожиданий, не интересуется её душевным настроением и вообще он весьма скучный. Не такую замужнюю жизнь она себе представляла.
Тут нашу госпожу Бовари и понесло.

Желаемые качества в мужчине она начинает искать на стороне. Проблема только в том, что за конфетно-букетным периодом и охами-вздохами всегда наступают обычные бытовые отношения. Как с этим справится Эмма (или не справится)? Читайте)

Для подогрева интереса добавлю, что автор Гюстав Флобер и редактор журнала, в котором впервые был опубликован роман были привлечены к судебной ответственности за "оскорбление морали".

Ах, да! В моём списке самых раздражающих героинь пополнение. Сдвинув с 1 места Анну Каренину, Эмма Бовари теперь возглавляет этот рейтинг)

Очень атмосферный, не скучный, эмоциональный женский роман. Несмотря на то, что дествие происходит в 19 веке, по сути, ничего в истинной природе женщины не изменилось с тех пор. Женщины все так же эгоистичны, влюбчивы и способны на многое, если их потребности в страсти ивосхищении не удовлетворены. А добавьте к этому то, что женщина определенного положения в 19 веке не работала, то весь ее вектор свободного времени, любви и ненависти обрушивается со всей своей дури и с полной страти на того, в чью сторону он направлен. Финал трагичен, что и требовалось доказать.
Книга интересна, динамична, увлекательна. Но скорее понравится женщинам, чем мужчинам. Ибо они не поймут всех этих метаний, отчаяния и страданий неудовлетворенной женщины))

«Госпожа Бовари» – не только вечно нетленный эталон искусства, писательского мастерства и одержимости творчеством, не только эстетический шок, переживаемый заново каждым поколением читателей и литературных адептов – но и повод задуматься о жизни – своей и вообще – как ни банально это прозвучит. Хотя банальность – и есть то несгорающее вовек топливо, что питает огонь нескончаемого мирского прозябания – и об этом повествует нам Гюстав Флобер в своей дьявольски продуманной, божественно сияющей и, в общем-то, страшной книге. Но поначалу, конечно, нам так совсем не кажется. Роман начинается, как и многие романы – со школьной скамьи, с детства, со становления и развития главного героя, его пристрастий и вкусов, особенностей поведения и характера, влияния отца и матери, атмосферы родного дома, товарищей по учебе, приходского священника – и так далее, и так далее по списку. Все тут узнаваемо и понятно – за исключением того незначительного и проступающего постепенно факта, что главный герой – вовсе не главный, да и вообще – не герой. В отчаянных поисках такового повествование незаметно перебрасывается с «мы» (некоего собирательного образа школьных товарищей Шарля, навсегда потом исчезающего) на самого мальчугана (миновав предварительно госпожу Бовари-мать и господина Бовари-отца – но не оставив их без неброской и исчерпывающей биографии), которому уделяется, тем не менее, лишь роль закуски, подогревающей аппетит в предвкушении основного блюда, невзначай подаваемого сперва на край стола – и оказывающегося вдруг прямиком под носом у изголодавшегося читателя, наконец-то дождавшегося Эммы, к тому моменту уже – госпожи Бовари.

Но и здесь, и дальше (если не приглядываться) роман Флобера вновь ведет себя как обычный и недобропорядочный любовный роман – как типичнейшая история адюльтера с трагическими последствиями за измену. При этом, если все же присмотреться, а вернее – вспомнить, в какой момент происходит собственно измена, можно за голову схватиться от негодования и праведного гнева на автора, допускающего столь пространные и бессобытийные вольности на протяжении трети (и даже больше) всей книги. Многостраничная агония скучающей Эммы, и впрямь, длится так долго, что весь заведенный и каждодневный ад книжной реальности с художественной неизбежностью проникает в кровь, въедается в мозг, пронзая разум болью мучительного и в то же время – сладостного узнавания, и обволакивает сознание тошнотворным дурманом, заставляя читательскую душу томиться и стенать, задыхаясь от удушья в четырех стенах архитектурно совершенной крепости существования приземленного и лишенного всякой надежды на дух освобождающий и творческий как таковой. Конечно, мы встречаем и радостно приветствуем на страницах молодого клерка – единственную «достопримечательность» городка Йонвиля с точки зрения сюжетного повода и эмоционального прорыва для героини. Но невыраженная платоническая страсть Эммы и Леона – всего лишь прелюдия, первый неудавшийся опыт, первое еще стыдливое, но уже осязаемое движение в стремлении к заветной цели. На этом фоне ясная как белый день пошлость Родольфа (Казановы стереотипически-примитивного и вульгарного до скрежета зубовного) почти шокирует контрастом беззастенчиво-грязных намерений, которые автор, не таясь и не оттягивая, раскрывает нам в описании его мыслей сразу же после посещения дома Бовари. Однако глубочайшее понимание психологии такого рода отношений позволяет Флоберу удерживать нас не просто очень долго – но до самого конца. «Прощальное» же письмо Родольфа, например (а, вернее – самый процесс его написания) – отдельный маленький шедевр внутри предсказуемой истории вспыхнувшей и угасшей страсти, с последующей и повторяющейся еще одной – закономерной стадией процесса разложения души человеческой, известного писателю ничуть не меньше – и зафиксированного столь же беспощадно точно. И в этой беспощадности документальной поэзии, лаконичной и въедливой одновременно – весь Флобер.

Так, в открывающей роман школьной сцене добросовестное, но все же емкое повествование вспыхивает внезапным и избыточным описанием головного убора Шарля.«Она представляла собою сложный головной убор, помесь медвежьей шапки, котелка, фуражки на выдровом меху и пуховой шапочки, – словом, это была одна из тех дрянных вещей, немое уродство которых не менее выразительно, чем лицо дурачка. Яйцевидная, распяленная на китовом усе, она начиналась тремя круговыми валиками; далее, отделенные от валиков красным околышем, шли вперемежку ромбики бархата и кроличьего меха; над ними высилось нечто вроде мешка, который увенчивался картонным многоугольником с затейливой вышивкой из тесьмы, а с этого многоугольника свешивалась на длинном тоненьком шнурочке кисточка из золотой канители. Фуражка была новенькая, ее козырек блестел». Это маленькое чудовище на голове у теряющегося от смущения новичка существует, на первый взгляд, как совершенно самостоятельная и гротескная претензия на значительность бездушного предмета – примечательного чуть ли не более, чем сам его владелец. Но нельзя не уловить в этом и насмешки, нескрываемой меткой издевки, свойственной находчивому мальчишескому духу, ухватывающему самую суть через сопоставление хозяина и фуражки, сливающихся здесь в единый образ. Не менее ошеломляющее в своей независимости впечатление производит и свадебный торт, который, как и положено такому блюду, высится и ширится посреди брачного пиршества самым выдающимся и художественным образом.«Нижнюю его часть составлял сделанный из синего картона квадратный храм с портиками и колоннадой, вокруг храма в нишах, усеянных звездами из золотой бумаги, стояли гипсовые статуэтки; второй этаж составлял савойский пирог в виде башни, окруженной невысокими укреплениями из цуката, миндаля, изюма и апельсинных долек, а на самом верху громоздились скалы, виднелись озера из варенья, на озерах – кораблики из ореховых скорлупок, среди зеленого луга качался крошечный амурчик на шоколадных качелях, столбы которых вместо шаров увенчивались бутонами живых роз».

Но особенно поражает этот прием в случае персонажей, вроде старой и трудолюбивой крестьянки, заслужившей на ярмарке медаль – но не способной никак понять и сделать то простейшее, что от нее требуется. Выделенная автором из толпы совершенно случайно (и обескураженная этим, кажется, не меньше – если не больше, чем сам читатель), готовая через абзац-другой навсегда кануть в Лету, женщина эта заявляет о себе с неожиданным и громким вызовом в той уже привычной дотошности, с какой Флобер воскрешает из небытия ее выпуклую и самобытную музейную фигуру – со всей ее простой, но уникальной историей, чертами лица и выработавшимися за годы непрестанных трудов особенностями нелюдимого характера. И необходимость существования ее и большинства других героев романа – при их нередко кажущейся незначительности – целиком и полностью оправдана замыслом Флобера, стремящегося к достоверной и многоплановой полноте картины под стать полотнам великих мастеров прошлого. Хотя, к примеру, бедняга Шарль, чья фамилия даже вынесена в ее название, существует, скорее, на периферии и с иронической значимостью Икара на картине Питера Брейгеля Старшего, бултыхаясь наивно и беспомощно кверху ногами и не видя ничего вокруг себя. С другой стороны, нельзя не отметить колоритнейший и кричащий образ йонвильского аптекаря, чье безгранично-тупое мелкое самодовольство, провинциальное тщеславие и гротескная демагогичность вспыхивают время от времени, чтобы вновь живо напомнить о той удушливой и затянутой, как корсет, среде, сбежать из которой и нереально, и некуда, ибо, в действительности, она – везде.

Но писательское мастерство в чистом виде, искусство литературы как таковое – в двух «перекрестных» разговорных сценах, знаменующих два переворота в жизни истосковавшейся Эммы, а также – в их прелюдиях. Первая – диалог, завязывающийся между приехавшими в Йонвиль Бовари и двумя местными жителями – все теми же клерком и аптекарем – в трактире «Золотой лев» в начале второй части. Начинается же она с небольшого авторского путеводителя, который милю за милей, поворот за поворотом живописует нам все здешние красоты, не забывая вставить попутно словечко-другое и об историческом прошлом городка по мере того, как мы все приближаемся и приближаемся к нему, забравшись наконец-таки на холм – и вот мы уже внутри и не спеша прогуливаемся по улицам, заглядываем в окна, рассматриваем вывески, решив, наконец, все же остановиться и заглянуть в трактир к госпоже Лефрансуа, где бедная хозяйка уже во всю хлопочет, ожидая прибытия гостей. И тут бы, кажется, гости эти должны были уже войти и начать как-то действовать – но Флобер вполне спокойно и естественно вовлекает нас в диалог трактирщицы и аптекаря, на котором фактически и заканчивается его путеводитель, давая срез жизни Йонвиля в ее захваченном врасплох непримечательном течении – и не забыв также о завсегдатаях, чьи наскоро набросанные портреты неизменно жирно и ловко врисовываются в общую картину местных нравов и провинциальной атмосферы, встречающих госпожу Бовари – и сопровождающих ее до самой смерти. Но, несмотря на, скорее, удручающее и ничуть не многообещающее первое впечатление, беседа отчаявшейся и разочаровавшейся мечтательницы Эммы с романтичным и скучающим клерком Леоном захватывает их с невероятной силой порыва ранее не ведомого и совершенно нежданного чувства. И, хотя за столом сидят и разговаривают четверо, диалог между двумя трепещущими душами протекает словно в другом, отгородившемся ото всех близостью измерении. И неуместные замечания и разглагольствования Омэ (заинтересованного, напротив, в знакомстве и укреплении отношений с новоприбывшим доктором, а вовсе не с красавицей докторшей) ничуть не мешает молодым людям утопать в неизведанном блаженстве родства душ, со временем только усиливающимся. Пласты воспарившей душевной легкости и приземленной обывательской тяжести пересекаются лишь на уровне слов, будучи настроенными на разные волны – и создавая, таким образом, индивидуальные каналы приема-передачи в расшифровке произносимой и доходящей информации.

Вторая сцена – ярмарка и выставка земледельцев, становящаяся событием огромной важности для Йонвиля, но, в не меньшей степени – и для Эммы. Сидя на балкончике рядом с Родольфом, госпожа Бовари (и мы вместе с нею) слушает одновременно и его – медленно и властно затягивающего ее в сети порока – и представителя так и не приехавшего в городок мэра, несущего вместо того положенную «официальную» ахинею о народе и власти – и о достижениях и заслугах первого перед второй. И здесь – еще более виртуозно выстроенный и действующий контраст дешевой и демагогичной общественной морали, звучащей на фоне мурлыкающего на ушко Эмме сладкие и избитые пошлости Родольфа – чья собственная мораль в духе «бери, что хочешь» и «наслаждайся, пока можешь» дребезжит не менее омерзительно и плоско, чем соловьем заливающийся краснобай-чиновник – с таким же успехом вешающий лапшу на уши туповатым и восторженным провинциалам, с какой коварный соблазнитель слагает басни об одиночестве в ожидании единственной и неповторимой неискушенной женщине, давно уже готовой пасть. Но даже и вне этого эмоциональный накал проступающего любовного откровения все больше возрастает для нее, отдаваясь в сердце прерывистым и томительным (для нас – в особенности) ритмом родольфовых признаний, снова и снова вынужденных ожидать окончанья чиновничьих пассажей. И курьезный финал с растерявшейся крестьянкой венчает это совершившееся невидимо ото всех падение-преображение героини, о чувствах которой не говорится затем ни слова. Вместо этого продолжается праздник – и день в Йонвиле заканчивается так, словно ничего и не было. Более того – предоставляется даже увесистый отрывок из статьи неугомонного аптекаря, описавшего событие с положенным гражданским пафосом специально для руанской газеты. Так, аскетическая выдержка и добросовестность писателя только усиливают произведенный эффект, заставляя ожидать разрешения и дальнейшего развития амурных событий, даже и после того начинающих проявляться лишь постепенно и со стороны не соблазненной, но соблазнителя – расчетливого и хитрого подлеца, мгновенно заставляющего улетучиться весь романтический пафос прекрасного чувства, которое для него – не более, чем развлечение, привычное и временное.

Но при всей безупречности подхода этого предельно честного, строгого и абсолютно неуловимого в своем творении демиурга его незримое присутствие, его отношение разлито, тем не менее, повсюду – в каждой прорисованной до ослепительного блеска детали безнадежно-серой картины. Флобер слишком умен и талантлив, чтобы откровенно насмехаться – но вот сверхутонченно изгаляться, воспроизводя ненавистную реальность с достоверностью, сводящей с ума – это всегда пожалуйста. И, чем изобильнее художественный пир из подробностей ландшафта, интерьеров и бесплодных томящихся мечтаний – тем сильнее экзистенциальная тоска. В упоительно и с математической точностью схваченных, порционно размеренных и распределенных по пространству романа рассветах и закатах сияет не ликующее солнце умиротворяющего повседневного торжества жизни у Толстого или вечно удающегося и вечно возрождающегося ее источника у Пастернака – но равнодушное светило холодно-безупречного абсурда Камю или зияющей тошноты Сартра. То, скорее, демоническое и преступно «вкусное» набоковское шаманство, нежели буйное цветение бунинского слога, нежная и барская тургеневская меланхолия или вечно любознательное и смиренное уважение Генри Дэвида Торо. А потому недалекий ассистент аптекаря, счищающий засохшую грязь с обуви Эммы, не чувствует просветления и преображения, любуясь освобожденными и кружащимися в солнечном луче пылинками не как поэт – но как безразличный наблюдатель, чье действие зафиксировано писателем как еще одно из множество других – объективно наличествующих и только.

Оттого все это издевательское и холодное совершенство произведения, вся эта головокружительная и кристальная ясность видения автором мира, в котором утопаешь эстетически и которым литературно бесконечно любуешься, заставляет поневоле содрогнуться при мысли о том, до чего же ужасающе далеки они от торжества красоты, от чуда существования мира – от осмысленности жизни человеческой как таковой. Здесь не на что опереться, некуда притулить душу, тянущуюся к свету, поскольку вся книга – слепое и безоговорочное ликование посредственностей, в лучшем случае смертельно и самовлюбленно тоскующих, подобно госпоже Бовари. Но не по свету, не по идеалу – а по такой же пустой, иллюзорной и пошлой, как собственное их существование, мечте, навеянной плохими книгами и плохим вкусом – а также всей отравляющей приземленной порочностью среды, цивилизации и века, продолжающих наследовать ее от грешной и многострадальной Земли-матушки и фатальной любознательности проматери Евы. В том смысле, что бытийно, но главное – изнутри, «Госпожа Бовари» безупречно правдива. И в том-то весь и ужас, что в существование такого мира веришь, хотя он абсолютно лишен надежды, доброты и подлинной любви – лишен, можно сказать, нравственной надстройки. Но со стороны писателя в этом нет никакой подчеркнутой намеренности или предвзятости. Он лишь показывает и рассказывает нам о том, что видел и прекрасно знал из опыта. Может быть, ненавидел его и безмерно презирал – что, однако, не помешало ему создать один из самых глубоко проработанных и исследованных женских образов, чье литературное величие сопоставимо лишь с величием Карениной.

Мы прекрасно, до каждой черточки, особенности и направления мысли, узнаём Эмму с самого детства, понимаем, как воспитание монашек и жизнь в деревне развили в ней неумеренную самовлюбленную мечтательность и тоску по красивой жизни, по далеким странам, по местам, где ее нет и, вероятно, никогда не будет – но где живут, конечно, те единственные и настоящие веселье, приключенье, счастье и любовь, которыми она обделена, вынужденная влачить однообразное и тоскливое существование на обочине и в глуши мира. Неудачное же замужество только усиливает потребность в романтических фантазиях и постоянном самоубаюкивании, в сладком томлении и млении законченного эгоизма и скучающей по признанию гордыни, не знающих, как проявить и чем занять себя – а потому хватающихся, как утопающий, за все, что угодно. Свои «вечно юные иллюзии» Эмма дважды примеряет на непроходимого болвана Шарля, на тот хотя бы выносимый и возможный образ жизни, какой она могла бы вести, оставаясь с ним – но быстро теряет запал и только еще больше разочаровывается и начинает ненавидеть в муже все до мельчайших подробностей – подобно той же Анне у Толстого, внезапно заметившей большие уши Каренина в тот момент, когда уже окончательно влюбилась в другого. То же пытается проделать Бовари и с Родольфом, и с Леоном – но и здесь обнаруживает удручающее сходство в развитии отношений у любовников, становящихся неотличимыми постепенно от супругов. Не спасают ее и сентиментальные порывы к благочестью, становящиеся удобным и теплым пристанищем для израненной и близкой к смерти души – не может спасти ее, в действительности, ничто.

И в неодолимой, ледяной и чарующей красоте падения в бездну – красота и самой книги, чей финал, пожалуй, еще более неизбежен, чем у Толстого, ведь существование Эммы – страшный и бессмысленный тупик, единственный выход из которого – еще более страшная и отчаянная погибель. По крайней мере, нет этого выхода именно в романе, исходя из выстроенной Флобером логики и изначально заданной траектории падения. И при всем трагическом сходстве судеб одной и другой (вплоть до роковых предзнаменований смерти через зловещие фигуры изуродованного слепого нищего и спящего мужика, раздавленного поездом), Анна вызывает куда большее сочувствие и уважение, нежели Эмма, становящаяся все более самоуверенной и отчаянной в своем падении – притом что даже и от такого пошлого и обреченного эрзаца самого прекрасного чувства на свете красота ее, как и у любой женщины, ослепительно вспыхивает и расцветает к тому моменту, когда она впервые познает любовь, самоотдачу и нежность – пусть даже это всего лишь иллюзия и вновь приукрашенное фантазией блаженство.«За последнее время г-жа Бовари как-то особенно похорошела. Она была красива тою не поддающейся определению красотой, которую питают радость, воодушевление, успех и которая, в сущности, есть не что иное, как гармония между темпераментом и обстоятельствами жизни. Вожделения, горести, опыт в наслаждениях, вечно юные мечты – все это было так же необходимо для ее постепенного душевного роста, как цветам необходимы удобрение, дождь, ветер и солнце, и теперь она вдруг раскрылась во всей полноте своей натуры. Разрез ее глаз был словно создан для влюбленных взглядов, во время которых ее зрачки пропадали, тонкие ноздри раздувались от глубокого дыхания, а уголки полных губ, затененных черным пушком, хорошо видным при свете, оттягивались кверху. Казалось, опытный в искушениях художник укладывал завитки волос на ее затылке. А когда прихоть тайной любви распускала ее волосы, они падали небрежно, тяжелой волной. Голос и движения Эммы стали мягче. Что-то пронзительное, но неуловимое исходило даже от складок ее платья, от изгиба ее ноги. Шарлю она представлялась столь же пленительной и неотразимой, как в первые дни после женитьбы».

Невероятно пленительный, дурманящий, сияющий как бриллиант и благоухающий как цветок дивный образ – но и невероятно печальный, драматичный, по сути своей роковой, и все-таки, в конечном итоге – живой. Ведь на короткий миг – короткий по сравнению со всей ее жизнью – госпожа Бовари, и впрямь, полностью раскрывается, обретая некое совершенство своей любящей и жаждущей любви и преданности натуры – но тем более ужасным и скорым оказывается предстоящий конец. И в момент, когда все уже предрешено (если не для нее, то для нас наверняка), происходит, наконец, та вспышка, тот освобождающий катарсический взлет и долгожданное разрешение от бремени, что словно с самого начала ожидали рокового и недолгого своего часа в финале этой человеческой трагедии – с тем, чтобы на миг еще более короткий, но ослепительно яркий и незабываемый протрубить и провозгласить о подлинном торжестве человеческой личности, заслуживающей права на величие перед лицом настигающей Смерти. В этом – единственно возможное, кровью и слезами омытое прощение и оправдание Эммы, выбравшей путь однозначно ложный и гибельный – но испившей свою чашу до дна и собственными страданиями искупившей перед нами тот грех, о котором почти забываешь, испытывая искреннее сочувствие и жалость по отношению к той, что могла бы жить и быть счастлива, избежав неокончательного, но приговорившего ее гордыню тупика.

После этого неизменно безупречные в документальной своей отстраненности завершающие главы наводят налет окончательной, тихой и увядающей грусти и тоски по всему, что было и безвозвратно кануло теперь – словно осенний ветерок, перегоняющий сухие листья по кладбищу с покосившимися и надтреснутыми надгробиями – полустершимися и всеми позабытыми. Но ничто не способно остановить буйного роста разнотравья прямиком на свежих могилах – а потому и господин Омэ, чьей важной персоне уделяется чуть ли не половина завершающей главы, преспокойно и даже бессовестно быстро процветает. И кажется, что Флоберу, в общем-то, все равно. Одно ничтожество умерло, а другое живет – но принципиальной разницы между ними нету. Несмотря даже на то, что трогательная привязанность к жене доктора была чуть ли не единственным утешением, единственным лучиком света и подобием человечности в этом царстве посредственного и серого безразличия – пускай даже очень бедной, угловатой, художественно невыразительной и неубедительной на фоне пустых, но сияющих переживаний Эммы – настоящей жемчужины флоберовских трудов. И в чистой и холодной перспективе его изящная и предельно отточенная проза, пожалуй, превосходит исполинскую и немного неуклюжую мощь прозы Толстого, не раздумывающего слишком о рациональном, без сучка и без задоринки совершенстве, куда закрадывается порой и навязчивая и чужеродная рассудительность философа-моралиста, яркий пример чему – «Война и мир». Тем не менее, любовь побеждает презрение, и максимально подлинная, глубинная и очищающая сила искусства остается все же за патриархом литературы отечественной, а никак не французской. Хотя и Флобер, ясное дело – гений, пускай даже и написал бы только одну эту единственную книгу – уникальную и бессмертную.

Во первых строках должна заметить, что Госпожа Бовари – это очень яркий пример того, как завышенный уровень ожиданий может разрушить жизнь целой ячейки общества. Начинается книга с описания взросления и возмудения Шарля, будущего мужа главной героини, дабы изобразить всю приземленность и крайнюю непритязательность этого человека. Вместе с тем, он прост совсем не той простотой, что хуже воровства, а очень даже милой и доброй доверчивой простотой маменькиного сынка, без капли (осознанной) подлости.
Когда автор познакомил на с Эммой, она была очень юна. Юна, как юннат. Юная и натуральная. Это мы с вами сейчас понимаем, какую глупость творили молодые люди, которые женились по зову первой, едва проклюнувшейся симпатии. Герои этого не осознают, поэтому со спокойной душой соединяются законным браком. После чего для Эммочки начинается ад – все не по ней, никаких тебе дворцов, единорогов, балов и шуршащих платьев. Из всех развлечений – женские романы, кухня, да звон колоколов. Вечерний звон — бом, бом; ночной звон — бом, бом; утренний звон — бом, бом; дневной звон — бом, соответственно, бом. Шарль показывает себя как чудесный, добрый парень, который не отказывает жене ни в чем, не унижает ее подозрениями и ревностью, делает все, что может для ее счастливой жизни. Но проблема в том, что они видят счастье по-разному, и Эмма идет в разнос, со всей дури наставляя рога своему мужу (раз уж настоящие единороги так и не сбылись).
Прочитав первую треть книги, я главную героиню пожалела – мол, хорошо нам тут квакать сидеть, обвинять в неверности молодую девочку. Сейчас просто: разлюбил – развелись, и дело с концом. Но когда роман перевалил за середину, стало понятно, что сочувствовать тут некому. Мадам ничем не отличается от типичных современных инста-див, которые арендуют сараюшки с внутренней отделкой, как на борту частного самолета, или покупают на авито пакетики из Шанель, дабы пустить пыль в глаза (непонятно кому). Шарль тоже не вызывал сожаления – осел конечно не виноват, что он осел, но все-таки он осел. Дочь конечно жаль, но слишком мало нам рассказали про нее, чтобы сопереживать ей по-настоящему. Единственный момент, когда скупая женская слеза скатилась по моей щеке – когда Жюстен, подросток, почти ребенок, нечаянный соучастник самоубийства Эммы и, несомненно, тайный ее воздыхатель, горюет на ее могиле. Но, к счастью, его очень быстро вспугнул сторож. Вот и вся любовь.

Большую часть времени при прочтении книги у меня в голове крутилася мысль – «ну не дура ли?» Нет, не я из-за выбора книги, не подумайте, Флобер прекрасен – стиль, слог, подача – все на высоте, но вот главная героиня… она просто выводила меня из себя!
Мне очень нравится анекдот : «Когда старой крестьянке вкратце рассказали проблему Анны Карениной, то она сказала: - Корову бы ей, а лучше две!» Итак, смело меняем Каренину на Бовари и все, абсолютно актуальная рецензия на роман, без шуток.
Для меня это произведение о том, как бабе, простите, молодой женщине, ума недодали. Юность провела в монастыре, из-под полы почитывая бульварные романы, вернулась в родную деревню - мух считать от тоски, вышла замуж по расчету, а потом решила, что она несчастна, т.к. нет у нее в жизни любви, ну и понеслось…
Вообще вы знаете, такое ощущение, что автор собрал здесь всех героев по принципу - один хуже другого, т.е. нет никого, кто радовал бы глаз. Каждый наделен каким-то пороком, недостатком, ну или просто лишен ума. Мелочность, алчность, похоть, не знаю, могут ли в этот ряд встать скудоумие или зацикленность исключительно на себе, но все это Флобер нарисовал очень яркими, а потому и такими неприятными образами. Что это – попытка высмеять современников или простая случайность? И другой вопрос, а насколько это все устарело?
Может, мои суждения резкие, но зато искренние.
«Она не знает, да и никогда не знала счастья. Откуда эта скудость жизни, это мгновенное разложение всего, на что она думает опереться?.. Но если есть где-нибудь человек сильный и прекрасный, с душою мощной, возвышенной и нежно-отзывчивой, с сердцем поэта и ликом ангела, о, ужели не суждено ей встретить такое существо в жизни? Роковая невозможность! Нет, ничто на свете не достойно поисков: все солжет! Каждая улыбка скрывает зевоту скуки, каждая радость таит проклятие, каждая услада несет в себе зародыш отвращения, и самые жаркие поцелуи оставляют устам лишь неутолимую жажду высшего сладострастия»

Прочитав «Госпожу Бовари», я испытала отвращение. Не к самому Флоберу — он погружает читателя в историю, не скупится на описания и сравнения, но своим реализмом создает максимально отталкивающую Эмму Бовари. Исходя из названия я думала, что роман будет о восхождении Бовари: может быть, из простушки в госпожу. Но это произведение рассказывает о её браке с вполне достойным человеком, о её несбывшихся мечтах и, в общем-то, о довольно пустой жизни в достатке. Эмма делает выгодную партию, выйдя замуж за подающего надежда врача, обзаводиться домом, достатком, ребёнком, в конце-концов даже неким обществом в лице соседей. Но нет, Эмма у нас образованная — училась в монастыри, начиталась женских пошлых романов, а после посещения дома какого-то графа так и вовсе себе решила, что ей нужна вот такая вот богатая жизнь! Что она разочарована в любящем муже, что всё не так, что жизнь её пуста! И начинается ворох пустоты, пошлости и скуки.
⠀
Эмма заводит любовников, вновь разочаровывается, вновь очаровывается, хочет страсти, любви, богатства, всего на свете, пытается вести хозяйство, читать, вышивать, заниматься дочерью, но ничего не доводит до конца. При этом муж поддерживает любые начинания жены, оплачивает её прихоти, но всё равно не соответствует высоким идеалам Бовари. Эмма скулит о своем несчастье, при этом совершенно не являясь кем-то исключительным — поверхностная истеричная дама, рискующая стать брюзгой. Удивляюсь, как она ещё смогла обзавестись любовниками, которых потом тоже утомила и они быстренько смылись. Ей говорили заняться дочерью, заняться хоть чем-то! Но госпожа Бовари — прекрасный экспонат законченной эгоистки, ловящей кайф от затеянной игры, а не чувств или происходящего. Всё в книге происходило от скуки и я думала, что от неё же помру. Флобер, однако, под конец решил закрутить скучное повествование смертью героини, но мне это не понравилось. Эта женщина должна была умереть в одиночестве, в бедности и болезнях, а не как добрая христианская жена на руках у любящего мужа. А стоит ещё дополнить, что муж после после смерти жены хранил о ней добрую память, а когда узнал спустя годы об её изменах, то умер от горя?

Мне не понравилась «Госпожа Бовари». Длинные витиеватые предложения на пол страницы вгоняли меня в скуку, а мораль романа была так очевидна, что не нужно было вести читателей через все ступени отвращения для того, чтобы напомнить: живите своей жизнью и своими возможностями.