Воображаемые сообщества

Бенедикт Андерсон, несомненно, много знает, умеет писать красиво и вдохновенно, но большая часть его рассуждений оставила меня равнодушным. Его фокус на "путешествии" как основе любого воображаемого сообщества (карьера, паломничество) занятен, но не производит впечатления - с помощью этого приема можно обосновать, в общем-то все, что угодно, ибо человек постоянно куда-то двигается, либо в физическом плане, либо в ментальном. Однако читать и следить за ходом мыслей автора зачастую было интересно - создание, воображение, придумывание политическими и интеллектуальными элитами понятий нации и национализма из формирования языков, пригодных для использования бюрократией, формирование общности через книгопечатную и газетную продукцию, не имеющие ничего общего с реальностью графы переписей, и многое другое. Андерсон заранее оговаривается, что он специалист по Юго-Восточной Азии, но по-моему, это кокетство, его познания в истории самых разных стран несомненны (хотя иногда он и позволяет себе крайне странные утверждения вроде "легкости", с которой французские массы якобы встретили потерю Алжира, или о том, что слово чарли, которым обозначали вьетконговцев во время Вьетнамской войны, якобы означает "хозяин, белый человек") и весьма обширны.

Самым слабым и разочаровывающим моментом книги стал один из корневых ее элементов - выстроенный Андерсоном замок из песка - теория происхождения национализма в Новом Свете благодаря войнам колоний за независимость от Британии и Испании. Очень смущает откровенная попытка автора подогнать все возможные факты под воображенную идею, поскольку никаких вменяемых доводов он так и не приводит, более того, намеренно игнорирует даже собственные контраргументы, отметая их широким жестом и предлогом но. Какой мог быть национализм в Тринадцати колониях, если борцы за независимость считали себя англичанами, говорили на английском и мыслили себя в рамках английской культуры? Даже американцами они себя называли чисто по географическому признаку, как русские за Уралом называют себя сибиряками. И не были они креольскими пионерами - элиты, сражавшиеся за свободу от Лондона были белыми, негров и индейцев зачастую не признававшие даже за людей (Андерсон это осознает, но тщательно затушевывает или закрывает глаза). Как можно не заметить, что оформились новые государства в старых административных границах генерал-капитанств, что и подтверждает их сепаратистский, но никак не националистический характер? Фактически автор не приводит вообще никаких доказательств своей местечковой, американоцентричной теории, подменяя все красивыми, но общими фразами и вырванными из контекста цитатами из отцов-основателей. Еще как-то можно всерьез рассматривать в качестве аргумента упомянутое им явление недопущения в администрацию метрополии колониальных бюрократов, но касалось это только небольшого слоя чиновничества, и даже в этом случае они воспринимали себя не как ущемленная нация, но как ущемленная часть нации, лишенная определенных прав из-за места рождения.

Еще у Андерсона какое-то странное, авторское понимание многих терминов. Помимо уже упомянутых выше креолов (под которыми он подразумевает всех европейцев, родившихся в колониях), можно вспомнить слово пиратство - так он называет подражание американской модели нациестроительства, как будто у Америки есть какой-то воображаемый патент на революцию и независимость; или странная интерпретация последней части уваровской триады - Андерсон ее воспринимает как национальность, хотя самому Уварову такая трактовка даже в страшном сне приснится не могла. Это активно используемый автором прием - растягивание смысла слова или термина до нужного ему состояния, конкретизацию и уточнение подменяя расплывчатыми обобщениями - в итоге ставит под сомнение всю книгу. И эмоциональная окраска, к которой автор непрофессионально прибегает при описании различных деятелей и событий только усугубляет это сомнение.

Из-за того, что Андерсон в одном ряду рассматривает Тринадцать колоний (где основная масса населения была белой), африканские владения европейских держав (при том, в Африке почти нет национальных государств - за исключением разве что Эфиопии) и голландскую Индонезию (где белых было с гулькин нос), он неизбежно прибегает к упрощениям, передергиваниям и утрированию. Попытка втиснуть в теорию все возможные факты и явления приводит к ее деформации, что автор старается замаскировать обильным цитированием из разноязыких литературных и поэтических опусов. Исследование национализма под его пером превращается в скорее поток личных, со множеством метафор и красивых сравнений, размышлений, либо не доказуемых, либо подтверждаемых аргументами, имеющих, несомненно, значительный индивидуальный вес и смысл для автора, но для меня, как читателя, не особо убедительных.

В жизни, наверное, любого человека порой наступает момент, когда он начинает задумываться о вещах, о которых раньше не думал вообще и даже полагал их, может быть, как нечто само собой разумеющееся.

Так и у меня, у человека, в принципе мнящего себя исключительно толерантным, выросшего в одной из российских национальных республик и вообще воспитанного с уважением к многообразию наций и национальностей в мире, наступил момент, когда я задумалась о явлении национализма, его природе и истоках, его сущности. Хотелось почитать что-то особенное, не похожее на обычный исторко-социологический труд, более-менее популярно изложенное. Неожиданно книга Бенедикта Андерсона в полной мере оправдала мои ожидания.

Само название меня воодушевило, захотелось узнать подробнее, в чём заключается "воображаемость" наций. Весьма развёрнутое и толковое предисловие российского переводчика к книге, содержащее ни много ни мало самую суть, своеобразную выжимку основных идей автора, тоже очень понравилось. В целом язык повествования показался непростым и несколько наукообразным, но игра всё же стоила свеч, в том смысле что я совершенно не пожалела о том, что "продралась" и дочитала книгу до конца.

Книга показалась мне вообще достаточно интересной и познавательной, тема, по моему мнению, автором вполне раскрыта. Сама идея того, что все сообщества, в которых люди не знают абсолютно всех членов в лицо, являются воображаемыми (например, даже читатели ежедневной газеты, которые не знают наверняка, сколько ещё людей читают данную газету, как их зовут и сколько им лет, но знают, что определённое количество читателей газеты точно существует), показалась мне достаточно нетривиальной и интересной. Кроме того, приводимые автором примеры преимущественно из истории стран Юго-Восточной Азии (поскольку именно на них специализировался автор и им посвятил ряд других своих работ) позволили узнать больше об этих интереснейших территориях.

Немного непонятной всё же показалась мне идея Андерсона о том, что собственно национализм зародился на американском континенте. Хоть автор и акцентировал этот свой вывод специально, его мысль в полной мере до меня, увы, не дошла.

Отдельно хотелось бы отметить очень привлекательные для меня как для человекв, увлекающегося лингвистикой и иностранными языками, так называемые трудности перевода на разные языки отдельных слов, терминов книги. Так, само название книги и часто встречающееся в тексте словосочетание "воображаемые сообщества" не является точным переводом авторского английского варианта "imagined communities" - в буквальном переводе следовало бы употреблять словосочетание "воображённые сообщества", однако российскому переводчику в этих словах виделась некая завершённость, окончательность процесса, тогда как этого, по мысли автора, как раз и не предполагается. Очень интересно было узнать о смысловых оттенках слов "общность", "общество" и их немецких вроде бы аналогов (но на деле не совсем аналогов) - Gemeinschaft, Gesellschaft.

В общем, книга однозначно оказалсь мне полезна и вполне удовлетворила моё любопытство. В какой-то мере она явилась и кладезем интереснейших небанальных словосочетаний, например:

"политически трансвеститные" идентификации

- чудно же!

Читала я эту книгу почти целый месяц.

Это лучшая книга, которая встретилась мне во время обучения в университете (на факультете политологии). Лучшая - потому что интересная, смелая, масштабная, вбирающая в себя примеры разных народов и эпох. Андерсон предложил термин “воображаемые сообщества”, изучая истоки формирования национальной идентичности. Мы редко задумываемся над тем, что, называя себя россиянином, японцем или итальянцем, человек относит себя к сообществу, которого никогда не увидит физически. В отличие от приходской общины, которая вся может собраться на воскресной службе, нации - это воображаемые сообщества, общности людей, которые никогда не соберутся вместе, не познакомятся друг с другом, и так далее. Их членов удерживает вместе убеждение в том, что такое сообщество существует. Андерсон показывает, что это убеждение формируется такими, на первый взгляд, не связанными друг с другом вещами, как карты, газеты, музеи, мемориалы, разного рода ритуалы. Это научный труд, но настолько оригинальный и масштабный, что я читал его запоем - и вам советую попробовать.