Цитаты из книги Голубь и Мальчик

Есть и невежливые. Поскольку я еще не поставил двери, они входят, как к себе в квартиру, даже не поздоровавшись со мной. Осматривают дом и двор цепким и стремительным взглядом мангуста, прикидывают количество мешков с цементом, труб и железных решеток. За считанные секунды успевают с точностью оценить объем и бюджет ремонта и, заметив мой взгляд, тут же отступают в кусты. <...>

Другие дают сельскохозяйственные советы — как вылечить умирающий лимон, как извести сорняки, как уничтожить гусеницу, которая продолжает сверлить свои ходы в теле инжирного дерева. <...>

Я слушаю всех, стараюсь быть терпеливым и любезным со всеми — кто лучше меня помнит мамин совет Папавашу: будь доброжелателен с людьми, это экономит время — и из тех же соображений стараюсь больше улыбаться и меньше отвечать. <...>

— Этот дом может рассказать много историй, — сказал мне один из них, явно ожидая, что я спрошу его, что именно, но, поскольку я не спросил, сказал: — Лучше не спрашивай, — и ушел.

— Ты понимаешь, что вы делаете? — спросила меня Тирца.

— Нет.

— Вы делаете штихмус.

— Теперь я понял. Всё ясно.

— Ты не помнишь из школы закон сообщающихся сосудов? Все эти маленькие треугольники, они точно на одной высоте. По ним потом будут отсчитываться все высоты в доме — пола, дверных порогов, подоконников, окон, всех горизонтальных поверхностей. Интересно, правда?

— Остается надеяться, что это и точно.

— Ты что?! Штихмус — это самый точный способ, какой только существует. Это тебе не измерение метром, или рукой, или на глаз. Это не измерение относительно пола или потолка. Штихмус меряет высоту относительно всего мира. Разве тебе не лестно, что подоконник окна над твой кухонной раковиной и подоконник окна в спальне находятся на одном расстоянии от центра Земли?

— О да, — сказал я. — Это очень лестно, несомненно.

Со времени развода у Тирцы нет своего дома. Дом, в котором она жила с мужем, Тирца оставила ему, когда они расстались.

— Прежде всего, потому, что мне его жалко. И потом, лучше, если получится пройти через всё это без скандалов. Сколько еще лет нам осталось? Семь хороших, а потом семь плохих? И всё? А может, только три года, как тому бедняге Стивенсону, о котором ты мне рассказывал, тому, что построил себе дом на острове? И все эти немногие годы потратить на войну за вещи и на то, чтобы кому-то мстить? — И посмотрела испытующе, понял ли я ее. — Пусть себе берет этот дом и радуется, главное — чтобы он исчез, ушел из моей жизни, чтобы я его больше не видела, не слышала и не чувствовала.

— А сейчас?

Сейчас у нее нет дома.

Аист, пеликан, хищные птицы — все они парят в воздухе, так объяснил он мне потом. Солнце согревает почву, почва согревает воздух, теплый воздух поднимается вверх, и с его помощью птицы тоже поднимаются вверх и затем парят или планируют. Поэтому они летают только днем и только над сушей. А журавль — единственная большая птица, которая может и парить, и лететь, загребая воздух крыльями, и Черное море, которое аист огибает за несколько дней своего парения и планирования, журавль пересекает за одну ночь полета.

Еще до того, как его руки выпрямились до конца, он почувствовал, что его движение не получилось таким удачным, как у нее. Но голубь уже расправил крылья, и глаза Малыша провожали его при взлете, и его тело хотело взлететь за ним следом. Крылья били по воздуху, удаляясь. Поначалу голубь отливал серо-голубым, потом — против огромного светлого неба — потемнел и уменьшился. Малыш смотрел на него и не знал, что такой же будет последняя картина его жизни, которую он увидит девять лет спустя, когда будет лежать на спине в разрушенном монастырском складе, простреленный, изломанный и умирающий, истекая кровью, а голубь взлетит над ним, неся с собой его последнее желание.

Девочка и Малыш, каждый в своей голубятне, вручили доктору Лауферу и Мириам голубеграммы, лежавшие в футлярах, а потом развязали шелковые нитки, которые прикрепляли к хвостам перья с записками, и отошли и сторону прочесть слова, предназначенные только для них. Слова немногочисленные и короткие, как это принято в голубиной почте: да, и да, и да, и да. Да, мы любим, и да, мы скучаем, и да, мы не забыли, и да, мы помним. Они никогда не думали, что такие короткие, и такие немногие, и такие простые слова могут так радовать. Они никогда не представляли себе, что их можно столько раз перечитывать. Мириам и доктор Лауфер, он в Тель-Авиве, она в кибуце, смотрели на Малыша и на Девочку с грустной улыбкой. Они предвидели, что так и будет. После любовного письма, принесенного голубем, ни отправитель, ни получатель никогда уже не согласятся ни на какого другого почтальона. Ничто не сравнится с запуском голубя, с тем, как он скрывается от провожающих глаз и появляется — в тот же самый момент — перед глазами ожидающими.