Бурмистров увидел приближавшихся к нему двух офицеров. Один из них был лет семнадцати, высокого роста, с открытым, прелестным лицом, на котором играла кровь юношества. Если б это была девица, то все бы влюблялись в неё.
Этим человеком был царь Пётр. Во всяком случае, таким его увидел автор романа «Стрельцы» К. П. Масальский.
За последнее время я прочитал столько историко-приключенческих романов, что уже слегка устал от них (при всей моей любви к этому жанру), и мне захотелось почитать что-нибудь более серьёзное и научное. К биографиям русских императоров я присматривался уже довольно давно: как-никак, научные биографии правителей — это один из лучших способов познакомиться с конкретной исторической эпохой, или же освежить и углубить это знакомство, если знания уже подзабылись. Для меня больше всего интереса представляют Пётр (пояснять ничего не нужно), Павел (фигура противоречивая и потому интересная), Николай I (как живая квинтэссенция романовской монархии) и Николай II (которого столь часто поминают в современной публицистике, СМИ и кино, что появляется резонное желание разобраться самому и составить наконец собственное мнение). Поразмыслив хорошенько и вспомнив принцип историзма, решил начать с начала — это поможет лучше понимать последующие эпохи и позволит сравнивать их с предыдущей.
Первое, чем павленковская биография обращает на себя внимание — это сравнительно небольшой объём, немногим больше 400 страниц. Как я понял, в серии ЖЗЛ издавалась сокращённая версия научного труда, облегчённая для понимания читателей без исторического образования. Или, наоборот, доработанная версия изначальной небольшой книги, которая потом развилась в толстую монографию. В общем, в ЖЗЛ вышло что-то вроде адаптированного варианта для непосвящённых.
Иногда Павленко вставляет шпильки в адрес советской историографии (я читал издание 2003 года), упрекая её в однобоком классовом подходе и догматизме, что выглядит немного странно — разве он сам не один из виднейших её представителей?
Рассказывая о ранних биографах Петра, Павленко называет их панегиристами, но он и сам похож на апологета. Строго научного, но, тем не менее, апологета, который старается представить деятельность Петра в максимально благоприятном свете. Он лишь несколько раз упоминает, очень кратко, о резко выросшей эксплуатации народа в петровское время, скачках налогов, росте подневольного труда. При этом он лишь констатирует эти факты, не заостряя на них внимания. Да, на это можно возразить, что всё это лишнее для формата биографии — но ведь это часть исторических условий, которые влияли на деятельность Петра и которые, отчасти, он сам формировал. Можно сказать и то, что анализ этих сторон царствования излишне увеличил бы объём книги, но — я уже говорил, что в нынешнем варианте результат труда Павленко несколько… тонковат. Автор едва упоминает несколько раз «всепьянейший собор», старается не акцентировать внимание на разрыве Петра с первой женой, итогом которого стало принудительное пострижение Евдокии в монахини, и весьма лаконично рассказывает историю царевича Алексея. Чрезмерную жестокость Петра Павленко коротко и просто объясняет всего двумя доводами — «время было такое» и «царь любил вникать во все мелочи, поэтому и рубил головы стрельцам лично». Менторский тон в сочетании с прославлением императора и неизбежным патриотизмом местами делает биографию похожей на пусть и не школьный, а вузовский, но всё же учебник.
Мы настолько часто говорим про литературных персонажей и исторических деятелей «у него был противоречивый характер», что это кажется уже каким-то расхожим клише. Для Петра это верно, как ни для кого другого. Патриотизм, понимание своего долга перед вверенной ему Господом Богом страной, ум и трудолюбие, упорство и самоотверженность, стремление к европейской культуре и знаниям уживалось в нём с крайней, прямо-таки азиатской жестокостью и настолько разнузданным весельем, что оно уже отдаёт извращённостью.
К этой противоречивости примыкает и некая сознательная раздвоенность если не личности, то социальной роли. Пётр Алексеевич действительно выступал в двух ипостасях — самодержца всероссийского и обыкновенного гражданина Московского царства и Российской империи, служилого человека Петра Михайлова. И это не публичное и частное лицо монарха, это именно два отдельных человека в социальном смысле. Пока царь Пётр писал и издавал указы, объявлял войну, заключал союзы, Пётр Михайлов жил на собственное жалованье, экономно носил самую простую одежду и дослужился от бомбардира до генерала и от матроса до вице-адмирала. И письма царя к своим подданным отличались от писем Петра Михайлова к своим друзьям. Почему Пётр вёл такую двойную жизнь? Тут может быть два ответа. Сам Павленко считает, что через Петра Михайлова царь собственным примером показывал своим подданным образец скромной, деятельной и честной жизни в служении государству. Это, конечно, верно, но я вижу и ещё одну причину — любовь Петра к игре, свойственную ему ещё с отрочества. Гиперактивной, неуёмной и непоседливой натуре Петра было скучно жить обычной царской жизнью, и он искал выход своей энергии в том числе и в играх — в потешных сражениях, в играх в князя-кесаря и князя-папу, во второй «личности». К концу жизни Петра, похоже, эта игра сходит на нет. Видимо, на это повлияли и усталость, и подорванное здоровье, но главное — постепенный распад компании ближайших друзей царя, кто-то из которых, как Ромодановский, умер, кто-то был казнён, как Кикин, а кто-то, как Меншиков, оказался на волоске от казни или ссылки.
О скромности Петра я знал, а вот его стеснительность оказалась для меня новостью. Впрочем, она свойственна скорее для молодого царя, со временем это качество в его характере почти пропадает. А во время своей первой поездки за границу Пётр нередко закрывал лицо руками, идя по улице, и запросто мог потребовать от придворных отвернуться, пока он идёт через зал к выходу. Он не приехал на похороны своей матери — потому что они были ему безразличны или потому, что не хотел показывать людям свои переживания?
Удивило то, что Пётр, оказывается, вовсе не обладал богатырским здоровьем, нередко болел и ездил лечиться на минеральные воды. Здоровье подрывала и жизнь в разъездах, не говоря уже о ежедневной активной работе.
Император был склонен к мелочному контролю за жизнью подданных, что кажется этаким «тоталитаризмом XVIII века», в кавычках, разумеется. Царские указы регламентировали ширину печных труб, конструкцию рыболовных судов, график хождения в церковь и поведение во время богослужения, и даже конструкцию гробов и материал, из которого они должны были изготавливаться — что уж тут говорить про бритьё бород и обрезание длиннополой одежды! Помимо кипучей деятельной натуры Петра это объясняется его отношением к своим подданным как к детям, которых нужно всему учить — именно так он хотел навести порядок в государственной и общественной жизни.
Сложен вопрос о соотношении в политике Петра интересов народа с интересами государства. Россия при нём рванула вперёд со скоростью пушечного ядра, выпущенного из отлитого на демидовском заводе орудия, но положение крестьян, да и горожан тоже, скорее ухудшилось, чем улучшилось. Страна в целом шла вперёд семимильными шагами, но для конкретных людей это оборачивалось налоговыми поборами, рекрутчиной, подводной и постойной повинностями, мобилизацией на строительство городов, крепостей и работу на верфях. В создании ВМФ и развитии морской торговли переплелись объективный государственный интерес и субъективное личное увлечение Петра.
История царевича Алексея действительно трагична. Не столь важно, действительно ли он умер в тюрьме после вынесения приговора, как утверждалось в официальной версии событий, или был убит по приказу отца. Фактически, после петровских пыток граница между первым и вторым не так различима. Трагичность здесь в отношениях между отцом и сыном самих по себе. Алексея, конечно, много в чём можно упрекнуть. Слабовольный человек? Да. Пил больше, чем стоило бы — да (правда, я сомневаюсь, что он пил больше отца. Может, у Петра просто организм был крепче). Ленивый, нелюбопытный и пассивный человек, случайно оказавшийся наследником престола? Пожалуй, что так. Но — что сделал сам Пётр для того, чтобы воспитать своего сына другим? Скажут, что у царя не может быть времени на воспитание собственных детей, а на учителей и воспитателей полагаться нельзя. Да, возможно. Но Пётр вполне мог хотя бы таскать сына с собой с самого раннего возраста, собственным примером приучая его к труду и передавая опыт управления. Мог бы использовать для этого время, потраченное на «всепьянейший собор». Но Пётр этого не сделал. А упрекать сына в том, что он вырос непохожим на него — так это любой дурак-отец может.
Пожалуй, ЖЗЛовского «Петра I» Павленко можно назвать добротной научно-популярной биографией, основанной на исследованиях автора и представляющей их результаты в форме, понятной для не имеющего отношения к профессиональной исторической науке читателя. Короче говоря, для первого знакомства с личностью Петра биография Павленко — самое то. А я, кажется, уже избалован толстыми и подробными научными монографиями, и поэтому начинаю брюзжать.
88 понравилось
