Салтыков-Щедрин

Автор книги, Андрей Михайлович Турков – советский и российский литературный критик, литературовед, автор многочисленных статей и книг по литературе. Член редколлегии журнала «Вопросы литературы». Особое место в его исследованиях занимала тема творчества А.Твардовского и поэтов военного поколения.
Трудная и нудная книга, хотя это же почти учебник, а не художественное и даже не биографическое произведение… К слову, если читатель вообще ничего толком не знает о Салтыкове, то придется ему трудно. Поэтому лучше сначала просто прочитать справочные сведении о биографии Салтыкова-Щедрина. Потому что книга А. Туркова предполагает «подготовленного» читателя. Я принималась за книгу с большим интересом, потому, что читая попутно роман «Господа Головлевы», понимаю, что Салтыков был талантливым писателем и личностью. Роман, который в большей степени, чем другие его произведения отразил его собственную семью, его детские впечатления. И вот книга А.Туркова … Начало сразу неприятно поразило тяжелым вязким повествованием, которое очень хаотично – автор постоянно перескакивает с персонажа на персонаж. Причем, порой очень трудно уследить о ком идет речь. Но это я решила отнести к стилю писателя… Ладно, иногда бывают такие «трудночитаемые» авторы, но лишь бы была суть… «Сути» было много, даже как мне показалось, слишком много: в сюжете книги очень много информации о других литераторах, чиновниках, исторических личностях, и прочее… причем, не всегда, на мой взгляд, это необходимо по сюжету. Показалось, что все найденное о Салтыкове в чьих-то письмах, воспоминаниях, донесениях, статьях, мнениях … - все это в полном (!) объеме отражено, переложено из цитатных кавычек в текст книги…И очень чуть-чуть в пределах самого начала (листов10-12) автор сам «изображает» героя - как-то более художественно рисует Салтыкова (вначале называя его и вовсе Иваном Самойловичем Мичулиным – по имени героя его повести «Запутанное дело»), жизнь его в периоде того времени.

«Тройка летела Литейным проспектом. Дома равнодушно проплывали мимо. Прохожие спокойнейшим образом шли по своим делам.
Впрочем, мог ли он ожидать сочувствия? Еще хорошо, что не ведут пешком под те же выкрики зевак, какие он заставил слушать Ивана Самойлыча.
— Должно быть, мошенник! — сказал, помнится, разглядывая Мичулина, франт в коричневом пальто.
— А может быть, и государственный преступник! — ответил ему господин с подозрительной физиономией, беспрестанно оглядывавшийся назад.
Иван Самойлыч Мичулин умер. Почти так же, как Акакий Акакиевич. Он вообще был ему родня. И у него тоже шинель украли, и он тоже цепенел, стоя перед значительным лицом.
Он бы умер второй раз, узнав, какого наделал переполоху.
Его императорское величество обратил внимание военного министра князя Чернышева на то, что у него в канцелярии служит чиновник Салтыков, дважды провинившийся»

«Слова падали равнодушно, как розги, трещали, как барабаны, лишь иногда из-за ровного строя щегольски выведенных буковок прорывался вопль, в котором отчаянье смешивалось с угрозой:
— Что нам солдаты — нас тысячи соберутся!
Но на этот яростный выкрик, словно веревки на живое, сопротивляющееся тело, ложились казенные фразы о том, что «строгий пример, оказанный над тамошними крестьянами, имел самое благодетельное действие на остальных» и что «не верующие в экзекуцию» были посрамлены.
От барщины переписки бумаг удалось избавиться.
Вице-губернатор Костливцев оказался питомцем того же лицея, что и Салтыков. Расспросив однокашника о столичных новостях, он осведомился, не сможет ли его новый подчиненный испросить себе из Петербурга какие-либо внушительные рекомендации.
— Тогда и определим, что с вами делать. А пока можете в присутствие не ходить, — милостиво заключил он аудиенцию»

А потом начинается архивная работа – «Вот вам читатель факты – сами и рисуйте!». В результате мне приходилось терпеливо «искать» самого Салтыкова в этом повествование более посвященном истории России и литературы XIX века в целом. И хотя, конечно, нельзя отделить жизнь и творчество Салтыкова от этой эпохи, от значимых событий для него как для гражданина своей страны, как литератора от его работы в литературных журналах «Современник» и «Отечественных записках» и др., но все же герой книги остался очень неглавным в этой книге, которая, казалось должна была быть посвящена ему.
И только личность самого Салтыкова, которая все-таки некоторым, скорее сухим, документальным образом отразилась в этой книге, меня заставила дочитать ее до конца. Книга несомненно познавательна – в ней создан образ того времени, хоть и очень трудно воспринимаемый – в череде какого-то сухого, архивного повествования, отрывистого и хаотичного…

«Вряд ли для сатирика осталось тайной, что в начале 70-х годов пылкая молодежь причисляла его, как и всех передовых писателей легально действовавшей литературы, к «либералам», под которыми, по свидетельству Морозова, «понимались все говорящие о свободе и других высоких предметах, но неспособные пожертвовать собою за свои убеждения». В том, что на Щедрина сложился такой взгляд, сыграли свою роль статьи Писарева и вторивших ему Н. В. Шелгунова и П. Н. Ткачева.
Чернышевский же оставался и для нового поколения живым примером человека, принесшего свою свободу в жертву своей «вере».
И если некоторые писатели, как, например, Гончаров, почувствовав, что «перестали понимать» многое вокруг, не стали «штудировать», изучать новые, неизвестные им типы, почитая их еще не сложившимися, неустойчивыми, то Щедрин пытливо присматривался, в частности, к молодежи. И образ «Паршивого» приобрел новое звучание едва ли не потому, что сатирик взглянул на своего героя глазами тех юношей и девушек, которые видели в таких людях образец для своей собственной деятельности и до известной степени поколебали исторический скепсис сатирика»

Кажется, что автор собрал свои многочисленные статьи по творчеству Салтыкова и других писателей (Тургенева, Некрасова, Чернышевского и др.) и «втиснул» без разбора, все эти анализы архивных изысканий в эту книгу, слегка соединив их в логическую канву. Конечно, это интересно - само по себе, но… это книга о Писателе, где его очень мало как человека, а где более «изучается» его творчество …

«С новой силой возбудились многие издавна тревожившие Щедрина вопросы во время франко-прусской войны 1870 года.
Крушение «могущественной» Второй империи после поражения при Седане сделалось предметом разнообразнейших толков. Позабыв, что еще недавно в Наполеоне III видели сильную личность, спасшую Францию от «гибельной анархии», правительственные круги выказали радость. И не только потому, что исход войны позволил России разорвать тягостные условия Парижского трактата 1856 года: победа войск «железного канцлера» Бисмарка, казалось, подтверждала доктрину о преимуществе «дисциплинированной» нации перед нацией, развращенной парламентаризмом.
Все эти рассуждения носили, разумеется, не отвлеченно-философский характер, а были предназначены «для внутреннего употребления». Славословия в честь пруссаков, предпочитавших «некоторую узость взглядов» «бесплодной широте» их, сливались с предостерегающими советами молодому земству «не расплываться», «не торопиться», действовать «не вдруг».
Щедрин не мог не отозваться на эти лживые рассуждения, целью которых было лишний раз показать мнимую бесплодность бурных революционных потрясений и большую выгодность продвижения «тихой сапой», как то было в Германии»

Перечисляются его произведения, но лишь как некий результат работы в журналах, а то, как он работал над ними, как он жил, автор почти не упоминает, кроме фактов его чиновничьей службы… Мало самого Салтыкова… - а более о времени, о политике, о литературе этого периода…
Кроме того, книга как-то очень условно разбита на части – нет логического и художественного начала и завершения этих отрезков, поэтому ощущение, чего-то бесконечного… Читаешь порою об одном периоде – скажем уже 1865-68 год и вдруг автор, ссылаясь на какие-то события или действующих лиц углубляется ( и надолго!) … и с удивлением понимаешь, что ты опять уже в 1848-м… И так на протяжении всей книги… Семья рода Салтыковых, которая и послужила во многом материалом для его романа «Господа Головлевы» практически никак не описана, кроме очень скупых строк (!) о матери, и о брате Дмитрие… Семья самого Михаила Евграфовича тоже описана очень скупо, хотя понятно, что в семейной жизни он был несчастлив…
В общем, создалось впечатление, что роман был создан из статей, что именно творчество и общественная деятельность Салтыкова должны послужить для читателя способом самому «создать» образ писателя, гражданина, общественного деятеля, но … человека толком не увидишь…

«В одной из статей тех же лет, когда в «Отечественных записках» печатался щедринский «Дневник», Н. Михайловский остроумно сопоставлял посвящение одного ученого труда XVIII века князю Потемкину с современной книжкой, посвященной крупному дельцу Полякову. Однако даже подобные красноречивые факты не мешали Н. Михайловскому питать народнические иллюзии, будто в России «новые хозяйственные образования и формы находятся еще в зародыше» и она может — при помощи «государственных акушеров» — избежать засилья «нужных людей» (то есть капиталистических дельцов) и «язвы пролетариатства».
Путешествие же Прокопа по России в изображении Щедрина объективно выглядело как венчание на царство нового властителя, принимаемого обществом с раболепным восторгом, несмотря на его хищнические повадки.
Относя полный триумф Прокопа на двадцать пять лет, Щедрин преследовал цель показать и воскрешение в иных формах старой судебной волокиты и, главное, — черепашью поступь, которой движется восхваляемый либералами «постепенный» прогресс»

Отношение автора (Туркова) к герою его повествования - личное отношение, не отразилось вовсе… Недавно я читала книгу Льва Кассиля о Маяковском – и это прекрасный пример как можно создать живой образ, который и читатель увидит живым, и не останется равнодушным… До Маяковского было у меня знакомство с Грибоедовым через роман о нем Ю.Тынянова. И какая книга! Сколько в ней живого человека, сколько любви и понимания Грибоедова самим Тыняновым. Пусть это не совсем реальный Грибоедов, но он все-таки живой человек, а здесь – архивный объект… Обидно за Салтыкова-Щедрина. Книга оставляет неудовлетворение от прочитанного… Тяжелая голова от набитого литературного материала – будто учебник читала… А Салтыкова-человека хочется еще поискать, в других книгах… Возможно, в книгах самого Щедрина.

«— Я не дам в обиду мужика! Будет с него, господа… очень, слишком даже будет!»

Автору ничего не стоит создать из Салтыкова образ «замечательного» человека. Надо – значит надо, и он старается. Главное почаще употреблять эпитеты хвалебные. И вот уже из прямого соучастника преступного царского (как любят повторять большевики) режима, Салтыков превращается, якобы, в первостатейного борца с оным. Несмотря на то, что в своей командировке (конечно же это была ссылка), Салтыков в поте лица трудится на должности старшего чиновника по особым поручениям. Ему даже поручают составить отчет по губернии за 1848 год. Будущий «защитник» народа, оказывается, занимался тем, что успокаивал бунтующих и ропщущих крестьян. Теоретически, если верить автору, Салтыков был конечно же на стороне крестьян. Но практически, он должен был «по долгу службы уговаривать их угомониться и разойтись». Ответственный за статистику Салтыков трудился настолько «карашо», что даже Энгельс отметил его способности:

«А в американской газете «Нью-Йорк дейли трибюн» Фридрих Энгельс напомнил, «насколько ложными и раздутыми бывают цифровые данные, исходящие из русских отчетов».

Или в этом и была задумка: свой человек пишет левый отчет, а другой свой человек строит на этом причины зарождения будущего госпереворота? Благодаря таким как Салтыков, оказывается, Энгельс и «разбирался» в структурной системе русской армии и российского государства. Примечательно, что сын Николая I, придя к власти, первым делом отменил воинский устав, которым так гордился его папенька. А где-то в Вятке трудился ради царя Салтыков,

«с горечью вспоминая поразивший его в свое время рапорт об устройстве в Вятке эшафота; там говорилось, между прочим, что знак клейма всегда явственнее выступает у худощавых, нежели у толстых.»

Не надо забывать о том, что в то время, победой считалось поражение. Это было похлеще, чем сегодняшние «Крым наш», или «террорысты седьмой год обстреливают сами себя». Россию выставили посмешищем перед Европой, сами потопили свой флот, сдали Севастополь. И получили за это военные министры высокие жалования и чины от нового царя. А плебс отвлекали нововведениями в военной форме:

«В тот же день один флигель-адъютант обеспокоенно сказал другому по-французски:
— Ты слыхал? Большие перемены! Ботфорты отменили.»

Салтыкова «спасает» из ссылки сам двоюродный брат нового министра внутренних дел, посетивший Вятку вместе с вдовой Пушкина. Тогдашняя литература ничем не отличалась от современного кинематографа. Главное, побольше пошлости и чернухи.

«Мы здесь рассуждаем о том, — говорит он мне, — какое нынче направление странное принимает литература — все какие-то нарывы описывают! и так, знаете, все это подробно, что при дамах даже и читать невозможно… потому что дама —это такой цветок, который ничего, кроме тонких запахов, испускать из себя не должен, и вдруг ему, этому нежному цветку, предлагают навозную кучу…»

Многие пишут про взяточников (привет Гоголю), но никто не пишет о возмездии, какое должно было бы настигнуть взяточника, но не настигает. Салтыков не исключение. Вернее, он исключителен тем, что «до конца жизни совестился своих драматических произведений». Вероятно, за эти страдания он и был назначен рязанским вице-губернатором.

«Передавали, что, утверждая назначение Салтыкова, царь сказал, что рад этому и желает, чтобы Салтыков и на службе действовал в том же духе, в каком пишет.»

Рязанский вице-губернатор пишет губернские очерки. И тут мы смотрим поближе на распиаренный флеш-моб того времени, под громким названием «отмена крепостного права». Так называемой «отмене» предшествовала длительная болтовня в прессе. В результате:

«уже летом 1858 года крестьяне не выказывали никакой охоты унавоживать землю «на том основании, что неизвестно, где чья земля будет»

. Естественно, Салтыков так же приложил к этому свою творческую руку. На словах защищая мужика… Иногда, справедливости ради надобно сказать, он разрождался революционными статьями о том, что некоторые помещики продавали другим своих крестьян накануне реформы 1861 года в полную кабалу.
Интересный факт: Салтыков работал с губернатором Муравьевым, тем самым, кого большевики именовали «вешателем».
После Рязани Салтыков трудится на такой-же должности в Твери. И все негодует и негодует, и все переживает и переживает за народ. И продолжает трудится на царский режим.

«Однажды, отправившись к жениным родичам, Салтыков с удивлением обнаружил вместо большой владимирской деревни… ржаное поле: оказывается, владелец, уездный предводитель дворянства, воспользовался своим «правом» сослать крестьян в Сибирь без суда и следствия, присвоив их имущество.»

Страна разделилась на два лагеря: одна часть кричала, что свобода наступит уже через два года; другая часть кричала, что свободы ждать еще целых два года… Когда наступил день «отмены» крепостного права, то народ не сильно обрадовался. Специально выделяю цитату для «экспертов» данного ресурса, которые состоят в секте «Юрьева дня» и верят, что крепостное право было отменено быстро и легко!

«В угрюмом молчании слушали крестьяне хитросплетенные словеса манифеста в церквах: им предстояло еще долгие годы нести прежние повинности и выплачивать выкуп за землю, которую они справедливо считали своей. Известный славянофил, принимавший горячее участие в подготовке реформы, Юрий Самарин писал, что «по случаю манифеста не было выпито ни единого штофа, потому что разочарование было всеобщее и полное».»

А нам то в школе рассказывали совсем другую версию… А Салтыков? Что Салтыков? Он соглашается написать несколько сот благодарственных к царю-освободителю писем от имени крестьянских волостей по поводу манифеста…
Так называемая отмена крепостного права, на самом деле, спровоцировала гражданскую войну. Крестьяне думали, что добрый царь ничего не знает и с красными (!!!) знаменами шли против царских карательных войск.

«И падали под выстрелами, последними судорожными движениями как будто гладя так и не доставшуюся им землю.»

Салтыков предает, или подставляет товарища по подпольному кружку Обручева. Чернышевский осуждает Салтыкова. А народ в это время мстит поджогами за обман.
О плюсах Салтыкова (да, были и таковые):

• Осуждал Петра I, считал его самодуром и примитивом.
• Негодовал по поводу «труда» Тургенева «Отцы и дети».
• Критиковал Достоевского, поливающего помоями Россию. Хотя и тот не оставался в долгу. «в одной из его памфлетных статей сатирик Щедродаров уподоблен «шавке, лающей и кусающейся»
• Отказывается быть членом редакции журнала, выпускаемого Некрасовым.

Но революционизмом здесь и не пахнет. Он запросто снова становится чиновником. Для этого ему нужно было всего лишь обратиться за помощью (протекцией) к министру финансов М. X. Рейтерну, знакомому ему по лицею. И вот он уже назначен председателем пензенской казенной палаты. Хотя время было такое: все лицемерили. Даже Некрасов, этот «борец» с самодержавием, писал стихи в честь Муравьева и Комиссарова! Но, если постараться, то можно из навоза слепить пулю. И из народовольцев и распространителей листовок против самодержавия сделать героев. Хотя, на самом деле, крестьяне эти листовки не читали (большинство безграмотными были) и пускали на самокрутки.

«Да уж прости, родной! — добродушно повинились перед ним. — Больно покурить захотелось, а бумага-то такая чистая, хорошая…»

Та же участь постигла, видимо, большинство книг, которые другие пропагандисты раздавали и даже просто разбрасывали по дорогам. Во всяком случае, большинство из них не возбуждали о себе жандармского дознания.»
Но это нисколько не мешало называть себя бунтовщиками! По той же методичке натягивалась сова на глобус и в русской литературе. «Тургенев горячо рекомендовал «Историю одного города» английским читателям, уподобляя Щедрина Свифту.» В качестве доказательства того, что Салтыков все делает правильно, его отправляют за границу. Вместе с семьей он живет в Ницце. Там ему было чем заняться: ведь в 1875 году восстали Босния и Герцеговина, а теперь против Турции выступила Сербия. Нужно было выть о России, которая не помогает братьям славянам.

Но, «заключенные революционеры были поражены, когда в поддержку восстания выступило само русское правительство.» Салтыков продолжает заниматься выпуском журнала, но с цензурой уже сражается он, а не Некрасов! И конечно же, нужно было раскочегаривать народ. Но тот не сильно велся на революционные призывы!
Справка: 19 ноября 1879 года С. Перовская и Л. Гартман осуществили под Москвой крушение состава, в котором, правда, оказалась всего лишь часть царской свиты.
Салтыков начинает видеть вокруг один навоз, становясь похожим на Достоевского. Придумывает болячки и их симптомы. Уверяет всех, что привозит все новые и новый «фасоны» болячек из-за границы. И точно так же, как умирающего Некрасова курировал Боткин, болеющего не пойми чем Салтыкова, курирует то же он. Потом Боткину – вот же замечательный человек – едва удалось добиться анатомирования тела Салтыкова, чему сильно противилась жена. А потом Салтыкова включили в ряды классиков русской литературы. Вот такой вот стыд… Аминь!