Ки-но Цураюки

Оценку ставить такому произведению трудно, поэтому небольшой дисклеймер: оценка характеризует мое субъективное впечатление, а не само по себе качество произведения. Можно оценить достоинства литературного памятника по достоинству, но при этом он не обязательно должен нравиться.

Не знаю, есть ли в печатном варианте этой книжечки больше информации непосредственно об авторе, чем в гуляющем по сети электронном варианте, но в последнем сведений дается крайне мало, буквально по верхам. Основной упор делается все-таки на "Тоса никки". О нем и поговорим.

Произведение пронизано глубокой печалью с самой первой до самой последней строчки. Каждое стихотворение, даже если оно описывает открывающийся путешественникам пейзаж, сочится тоской. Описания довольно сухие, "повествовательница" постоянно обращается взором к прошлому или будущему. К грезам о столице. Какой она была и какой она могла стать.

Общее впечатление - серый плотный туман над морской гладью и затерявшейся в нем небольшой корабль. Туман настолько густой, что с одного борта не видно противоположного. Он холодный, тяжелый, серый и непроглядный. И даже если где-то наверху видно бледненький диск на месте, где должно быть солнце, этот диск так плохо различим, что начинаешь сомневаться в его существовании. Я имею в виду: туман настолько непрогляден, что начинаешь забывать, что где-то там еще есть солнце. Вот такие у меня ощущения после прочтения. Хотя не сказать, чтобы в самом тексте все было так уж заунывно. Но я его прочувствовала именно так.

К сожалению, большей части текста книги у меня нет - в и-нете выложен только "Дневник путешествия из Тоса", о нем и пойдет речь. Тоса никки считается первым из произведений японоязычной дневниковой литературы и датируется 30-ми годами Х века. Ведется он от лица женщины

Вот и я, женщина, решила попытаться написать то, что называется дневником — их, говорят, мужчины тоже ведут.

но авторство приписывается Ки-но Цураюки - знаменитому поэту, прозаику и придворному чиновнику,губернатору провинции Тоса, теретику японского стиха и составителю антологии Синсэнвакасю. Одному из 36-ти бессмертных поэтов. Всевозможные подтверждения авторства и соображения по этому поводу подробно изложены в другой книге Владислава Никаноровича Горегляда Дневники и эссе в японской литературе X-XIII вв.:

А традиции мужских дневников предписывали два жестких правила: дневник должне был писаться по-китайски и уделять преимущественное внимание официальной тематике, обильно цитируя китайских классиков с назидательной и украшательской целью, с целью указания на прецедент. Эти-то традиции и игнорируются. Однако автор дневника, насколько можно судить по уровню его суждений и описанной ситуации, субъективно способен их соблюсти. Отступление от традиций проведено сознательно, и цель состоит здесь в том, чтобы намеренно противопоставить японскую культуру культуре Китая... Под маской неискушенной в китайской классике женщины из свиты губернатора Тоса вероятнее всего скрывается образованный высокопоставленный мужчина. Скрывается для того, чтобы оправдать нарушение традиций и утвердить лирическое начало в произведении против официалього.

Таким образом автором первого женского дневника и родоначальником "литературы женского потока" является мужчина.

Дальше...

Из названия понятно, что в дневнике описывается поездка: губернатор оставляет свой пост в провинции Тоса, "отбыв четыре или пять лет", и вместе с семьей и челядью возвращается в столицу. Путешествие, а тем более возвращение после нескольких лет отсутствия - дело непростое и не терпящее суеты. Первым делом, чтобы все завершилось благополучно, необходимо правильно "направить храп коня":

По старинному обычаю, провожая человека в дальний путь, его близкие брали коня под уздцы и поворачивали его храпом в ту сторону где находилась цель путешествия, творя при этом молитву о благополучии в пути. Этот обряд называли "направить храп коня". Позднее так стали называть подарки отъезжающим, которые вручали вместе с пожеланиями доброго пути.

Чем, собственно, путешественники и занялись:

В день 22-й возносили молитвы, чтобы спокойно нам было до самой провинции Идзуми. Фудзивара Токидзанэ "направил храп нашего коня"[3], хотя путь нам и предстоял на корабле. И высокопоставленные, и среднего, и низкого положения люди — все перепились до удивления: даже вблизи соленого моря шутки пошли "с душком". День 23-й. Есть здесь человек по имени Яги-но Ясунори. Этот человек не принадлежит к тем, кто служил у губернатора постоянно, но как раз он-то с торжественным видом и "направил храп нашего коня". Может быть, дело в личности губернатора, однако если обычный житель здешней провинции, попрощавшись, больше не показывается нам на глаза, то люди понимающие приходят без стеснения. И хвалю я их вовсе не из-за подарков. День 24-й. Приехал "направить храп нашего коня" монастырский наставник[4]. Все, кто здесь есть, высокопоставленные и низкие, вплоть до детей, напились до одурения: от веселья у тех даже, кто не знает знака «I», ноги при ходьбе выписывают "крестики"[5]. День 25-й. Из губернаторской резиденции доставили письмо с приглашением. Отправившись по этому приглашению, мы предавались всевозможным развлечениям весь день и всю ночь, пока стало светать. День 26-й. Все еще шумно пировали в резиденции губернатора. Всех нас, вплоть до слуг, одарили. Кто-то громким голосом произносил по-китайски стихи. И хозяин, и гость, и другие люди читали друг другу японские песни[6]. Песни на китайском языке я не смогу здесь написать, а японскую губернатор-хозяин продекламировал такую: Я оставил столицу, Мечтая о встрече с тобою. Я приехал… Напрасно я ехал сюда: Ожидает нас снова разлука.

Т.е. к отъезду готовились прилежно, в общей сложности неделю. И могли бы, наверно, и дальше продолжать в том же духе, кабы не

кормчий, которому незнакомо чувство очарования вещей, уже нагрузившись вином, захотел поскорее выйти в море.

Между прочим путешествие начинается прямо под (в) Новый год, но, к чести мореплавателей, они не уплывают к Барбаре Брыльске на улицу Строителей, а следуют намеченым путем, просто очень-очень мееедленно:

Японские суда с квадратными и приподнятой кормой, в которой проделывалось отверстие для правила, передвигалось очень медленно, только в тихую погоду, только в светлое время суток, только вблизи от берега и только при попутном ветре. Недаром Ки-но Цураюки из провинции Тоса на о-ве Сикоку до Киото добирался (в основном по воде) 50 дней. Это было очень неудобно для того, чтобы попадать из одного места в другое, но зато давало простор для наблюдений, если путешественник умел и хотел наблюдать и записывать свои впечатления.

А впечатлений было предостаточно и днем, и ночью:

Пока, оглядывая все это, мы плывем на веслах, и горы и море покрываются полным мраком, спускается ночь, становится невозможно различить, где запад и где восток, так что кормчему велели следить за погодой. Даже мужчины, если они не привыкли, поистине беспомощны, а женщины тем более — они лишь бьются головами о днище судна и плачут в голос. Только моряков и кормчего ничто не тревожит: они распевают себе корабельные песенки. Вот они, их песни: На весенних на полях Плачу в голос я Полевыми травами Руки все изрезаны. Я нарвал той зелени Угощу ль родителей, Или теща слопает? Ка-хэ-ра-я!

Девочка вчерашняя Неужто не придет? Я достану денежек, Наболтаю льстивых слов, Накуплю подарочков. Нет, я денег не принес, Да и сам-то не пришел.

Стихи в дневнике занимают важное место. Темы их разнообразны: от воспевания природы до тоски по ушедшим, слагаются они практически каждым из присутствующих на корабле, вплоть до детей:

Есть на корабле один мальчик лет девяти. Для своих лет он выглядит маленьким. Этот мальчик, глядя на то, как по мере продвижения корабля горы тоже кажутся уходящими от нас, продекламировал удивительные стихи. Вот эти стихи: Если смотреть С корабля, что на веслах идет, Распростертые горы и те Вдаль уходят… Знают ли сосны об этом?

Для маленького мальчика стихи вполне хороши.

По стихам же частично и было установлено авторство Ки-но Цураюки, который, кстати, в дневнике фигурирует как "старший на корабле" т.е. тот самый бывший губернатор. В процитированной уже выше книге "Дневники и эссе..." автор замечает такую особенность произведения как раздвоение автора и повествователя: автор превращается в одного из персонажей дневника

Один человек, отбыв четыре или пять лет в провинции, покончил с установленными обычаем делами

, рассказ же ведет женщина, которая о себе однако же ни слова не говорит и сама стихов не декламирует, оставаясь безликим комментатором. В этой небольшой (66 стр. в электронном варианте) книжечке еще много увлекательного, но я, пожалуй, закруглюсь и просто предложу всем желающим ознакомиться непосредственно с текстом.

Конечно, много есть незабываемого, вызывающего сожаления, да всего не передать. Так или иначе, порвать бы все это поскорее!