Шестая бастионная

Страх за мальчишек, видимо, у меня в крови. Первый раз я ощутил его давно, лет двадцать пять назад, когда повел купаться на озеро ватагу соседской ребятни. Простая мысль, что безопасность каждого гвалтливого и беспокойного пацана из этой компании зависит сейчас только от меня, вызвала колючую дрожь и нехорошую слабость в ногах. Но дрожь дрожью, слабость слабостью, а вскоре ватага превратилась в отряд. Появились походные палатки, фехтовальные клинки, парусная эскадра. И все это, как взрывчатой начинкой, было наполнено риском: походы по лесам и скалам, плавания по штормовым озерам, мушкетерские турниры, киносъемки с рыцарскими боями и абордажными схватками… И бояться приходилось каждый день. Даже в мелочах. Не пришел кто-то из мальчишек на вахту, и думаешь: не случилось ли что по дороге? Пошли ребята с занятий поздним зимним вечером – опять боишься за них. Ободрал кто-то колено или локоть – снова забота: хорошо ли промыли и забинтовали? Стоят ребята в ночном карауле – и сам спишь вполглаза…
Может быть, это и зря. Может быть, чересчур. Но никуда не денешься, такая тревога становится постоянной, как дыхание. И она уже не только о «своих». Она о любом, с кем ты хоть как-то знаком…
Такие мысли, уже не имеющие прямого отношения к Сандалику, крутились у меня, пока я мчался на такси к яхт-клубу.
Я почти не опоздал. А Юрос явился еще позже меня: он учился во вторую смену и к тому же его заставили переписывать задание по математике. Я его даже слегка подразнил за это.

Конечно, ничего плохого о Сандалике я не думал. Но я боялся разных случайностей. Вдруг не удержится и вытащит книгу на уроке, а тут эта самая учительница, которая накатала запись в дневнике! «Дай сюда! Где взял такую книгу? Не отдам, пока не придут родители!» Или потеряет где-нибудь. Или еще что-то…
Но, в конце концов, шут с ней, с книгой. Если мальчишка не придет к поезду, я не о книжке думать буду. Из-за него изведусь, из-за Сандалика. А он может не прийти: мало ли какие причины готов нам подсунуть подлый закон «всемирного невезения»! Сандалик может просто опоздать, может неожиданно заболеть ангиной, может ногу подвернуть. Это еще ладно. А если будет спешить и не там побежит через улицу?..
Он не придет, а я буду маяться в вагоне от неизвестности и всяких мыслей…

Он сидел в уголке кабины смущенный и слегка ошарашенный неожиданностью и быстротой всего, что случилось. Я сказал:
– У тебя сегодня вечер, завтра день и послезавтра почти день. Всю книгу, наверно, не прочитаешь, но кое-что успеешь.
– Ага… – тихонько выдохнул он. – А куда мне ее принести?
– Сможешь прийти прямо на вокзал?
– Конечно, – торопливо сказал он. – Я с первого класса один через весь город езжу.
– Поезд отходит в семь вечера. В полседьмого приходи к вагону номер шесть, я буду ждать.
– Ладно… – И дальше он всю дорогу молчал, только недалеко от кинотеатра «Мир» сказал:
– Здесь остановите, я тут пешком доберусь, по дворам…
Еще когда я ехал с Сандаликом в гостиницу, во мне зашевелились осторожные взрослые мысли. Книга редкая. Охотился я за ней несколько лет и лишь недавно «изловил» в Москве, в антикварном отделе Дома книги. Что я знаю про мальчишку? Где живет неясно. В какой школе учится – тоже (их несколько в том районе). Даже фамилию на дневнике не посмотрел. Как найдешь четвероклассника, про которого известно только, что зовут его Саша или Санька и прозвище Сандалик? К тому же это прозвище в новой школе, наверно, и не знают… А расспрашивать Сандалика я не решился. Подумает еще, что я ему не доверяю.

Мне показалось, я уловил его тайное желание. А может быть, мне не хотелось вот так просто встать и распрощаться с Сандаликом. Я в самом деле не люблю печальных концов, а этот конец был бы вполне печальный. Останется мальчишка со своими обидами. Ничем я его не утешил, ничем не помог, никакой даже маленькой радости ему не сделал. Стоило тогда останавливаться и садиться рядом?
Я сказал, почти не размышляя:
– Хочешь, я дам тебе эту книгу? Только на денек, послезавтра я уезжаю.
Он глянул удивленно. Глянул недоверчиво. Глянул обрадованно.
– А… как? А… она где?
Нам повезло: на проспекте Гагарина я увидел свободное такси и мы домчались до гостиницы буквально в пять минут. Я оставил Сандалика в машине, взлетел на лифте в свой номер, схватил книгу, вернулся и сказал шоферу:
– Обратно…
Надо было доставить Сандалика домой, а то получится, что похитил ребенка.

– Слушай, а ты ничего не путаешь? Может, неправильно прочитал?
– Не путаю. Сами увидите… Они, наверно, думают, что я выхвалиться хочу. А я просто хочу, чтобы правильно… Обидно же за Корнилова.
– Нелегко тебе, – вздохнул я и подумал опять: «Чем же ему помочь?» А Сандалик глянул на меня сбоку и спросил совсем про другое:
– А тот рассказ уже напечатали?
– Какой?
– Вы же сказали, что рассказ сочинили, тоже про эти бухты.
– А! Нет, я его так и не закончил… Я хотел о фрегате «Везул» написать. Он погиб в начале прошлого века, еще задолго до Обороны. Во время шторма. Выбросило его на берег в Казачьей бухте, вот я и разбирался, где Казачья, а где Стрелецкая…
– А почему не написали?
– Трудно сказать… Наверно, потому, что не люблю печальных концов. Там люди погибли. Среди них один мальчик, юнга…
Сандалик посмотрел на меня внимательно и сказал:
– Жалко.
– Да… В общем, не получилось у меня.

– Ладно, я пошел, – сказал Санька.
– Ну, что же… – сказала Эмка. – А ты сюда зачем приехал? К знакомым?
– По делу.
– Какой ты серьезный…
– А говорила «ребенок», – сердито отозвался Санька.
– Ну и что! Серьезный ребенок… А у нас в классе в этом году опять два новичка.
– Бедняги, – сказал Санька.
– Ничуть не бедняги. Они прекрасно вписались в коллектив.
– Ну, значит, такие же, как Турчаков…
– Турчаков? – переспросила Эмка тонко и пренебрежительно. – Вот уж!.. Если хочешь знать, у него теперь в классе никакого авторитета.

– Завтра будет настоящий салют, – вспомнил Сандалик. – День танкистов. Пойдете с нами смотреть?
– Конечно.
Они разбежались. Юрос к своему дому на пригорке, Сандалик – вниз, на улицу Очаковцев.
Я постоял еще с полминуты, потом догнал Сандалика.
– Нам по пути, я в библиотеку.
Сандалик серьезно кивнул и вдруг взял меня за руку. Как Юрос, когда мы гуляли вдвоем. И сказал чуточку смущенно:
– А вы хорошо придумали, что город – это люди…
– Здрасте! Разве это я придумал? Я эту мысль еще в самые детские годы вычитал. Кстати, тоже в книжке про Севастополь…
– Ну все равно хорошо… Значит, каждый человек – это будто частичка города?
– Конечно.

Наконец он остановился. Очередной гребень приподнял Саньку, он оглянулся. Можно было возвращаться. Надо взять чуть левее, и волны сами выкатят его на пляжик в их с Одиссеем бухточке. Санька отдышался, отплевываясь от горькой воды, и метров двадцать неторопливо плыл вдоль берега. Берег был совсем недалеко, но волны теперь не толкали к нему Саньку. Они лишь покачивали мальчишку, который перехитрил их, словно просили прощенья за слишком жестокую игру. Санька повернул к бухточке. Он по-прежнему плыл не торопясь. Волны сами должны были помочь ему. Они сделались ласковыми и послушными, теплые такие, мягкие. Правда, в тихой мягкости и ласковости начали болеть отбитые места и царапины. Однако Санька знал: это пройдет. Вот выберется он на берег, потрет синяки и шишки, разомнет стукнутое плечо… Сейчас…

Санька трогал в кармане выпуклый черепок, улыбался и тихонько говорил:
– Ладно, я приду…
Он пришел, а море закапризничало. Почему-то не хотело пустить Саньку на встречу с незнакомым другом. Может быть, приревновало к Одиссею?
Нет, оно не хмурилось, не штормило, день стоял безоблачный, синий. Но шла на берег ленивая волна, по пляжам вытягивались пенные языки, гальку слегка перемывало, зеленая вода перекатывалась через камни, и у них вскипали гребешки. Этого было достаточно, чтобы сделать бухточку с тайником недоступной.
Но как это недоступной? Зря, что ли, Санька шел?
А если друг уже добрался туда и ждет?!
Санька промчался над обрывом и заглянул в бухточку сверху. Там было пусто. Но еще, наверно, рано. Он придет и увидит, что Саньки нет. Тогда что?

Здесь я хочу сказать несколько слов о мальчишечьих слезах. Об этом говорят не очень охотно. Считается, что настоящие мальчики плакать не должны. Никогда. Впрочем, по этому поводу иногда возникают сомнения, и тогда в «Пионерской правде» или в журнале «Пионер» появляется очередное письмо:
«Дорогая редакция! Ответьте, пожалуйста, можно ли мальчикам плакать? Мы у себя в классе об этом спорили, но ни до чего не договорились…»
Смешные вопросы. Слезы ведь не спрашивают. Если большое горе, или отчаянная боль, или нестерпимая обида, душа не выдерживает и ничего тут не поделаешь. Иногда и взрослые люди плачут, а не то что мальчишки. И глупо им говорить: «Как тебе не стыдно…»
Стыдно реветь от трусости. Стыдно слезами выпрашивать модные штаны, мопеды или всякое другое барахло. Противно, когда люди пускают слезу от пустяковой царапины или оттого, что им не дали денег на кино или мороженое…
Но яростные слезы из-за несправедливостей! Из-за тех горечей и обид, которые во все века терпели во всем мире мальчишки! Кто посмеет их осудить? И куда денешься, если слез этих было больше, чем воды в Черном море. А если составить список всех взрослых, которые виноваты в этих слезах… Да не составить, не хватит ни чернил, ни бумаги на всей планете.
…Все-таки хорошо, что я не прошел тогда мимо Сандалика.

До войны здесь стоял памятник, но фашисты его разрушили и переплавили, только груда каменных глыб осталась. Но Санька знал, что к двухсотлетию Севастополя памятник восстановили. Только еще не видел, не был здесь летом…
И вот он, памятник! Такой же, как макет в музее оборонительной башни, только громадный! Все как раньше. И Корнилов, и матрос Кошка сбоку от камня, с ядром в руках… Конечно, нет на каменной глыбе крови, и лицо у Корнилова слишком спокойное. Но слова на камне именно те, его…
Кто-то бегал вокруг, кто-то ушел смотреть старинные пушки на батарее Жерве, а Санька все стоял, подняв голову. Над бронзовым адмиралом тихо двигались белые облака. «Будто фрегаты», – подумал Санька. И тихо обошел памятник. На задней стороне каменной глыбы прикреплен был бронзовый шит, окруженный тяжелыми, тоже бронзовыми знаменами. А на щите – названия тех мест, где прославился в битвах Корнилов, и кораблей, которыми он командовал. И вот тут Санька заморгал.
Озадаченно.
Досадливо.
Возмущенно…
Потом помотал головой. Перечитал еще, еще…
И забыл, что дразнили Профессором, забыл, что лучше держать язык за зубами. Несколько ребят стояли рядом, и ближе всех Эмка. Ей Санька и сказал:
– Ну, неправильно же!
И начал объяснять. Эмка не перебивала, не спорила старалась понять. Но не смогла. И наконец сказала:
– Да ну тебя. Значит, так надо, раз написано.
– Но почему? Надо же или все по-старинному, как на старом памятнике, или же все по-современному! Ну нельзя же так: половина слов по одним правилам, а половина по другим! «Синоп» без твердого знака, а «Орест» с твердым!
– Может, потому, что Синоп – это город, он и сейчас есть, а «Орест» – это старинный корабль, – заметил рассудительный Вадик Лебеденко. Он был из тех, кто никогда не смеялся над Санькой.

Александра Самойловна сказала, что совет отряда бездельничает и все ей приходится решать самой. И она решила: в четверг класс поедет на Малахов курган, а в субботу если все будут себя вести, как нормальные люди, и никто не нахватает двоек они отправятся на экскурсию на один из заслуженных крейсеров Черноморского флота. Все, конечно, заорали «ура!..» Санька, правда, не кричал, но он тоже обрадовался. Тем более, что последние дни его никто не задевал и почти не называли Профессором и Кащеем. Даже Турчаков. Кстати, Александра Самойловна пересадила Саньку от Турчакова к Эмке Ковальчук. И это было совсем не плохо.
…На Малаховом кургане Санька бывал сто раз. И один, и с отцом, и с Люсей и Гришей. И с отрядом ходили в прошлом году, когда вступали в пионеры. И каждый раз было интересно.

Одиссей сидел рядышком и понимающе кивал. У него тоже были неприятности: опять долго не возвращался с моря отец, болела младшая сестренка, а в школе придирался учитель: «Ты должен быть достоин своего великого имени, а как ты себя ведешь! На письменной табличке семь ошибок! На перемене скачешь, словно кентавр, которому боги помутили разум! Ты забыл, что моя новая палка еще незнакома с твоей спиной?»
– Тебе, наверно, тоже влетит, – вздохнул Одиссей.
– Ну и пусть… – сказал Санька.
– Сан-Сама домой к вам придет и расскажет, что из школы сбежал.
– Ну и пусть…
Санька сел на цоколь сломанной колонны и прислонился спиной к теплому мрамору. Под обрывом небольшие волны пошевеливали гальку. День был жаркий, но с ветерком. Над желтой сурепкой и лиловым цикорием махали крыльями поздние бабочки. Вдоль берега шел под громадными треугольными парусами «Орион». За ним летели чайки.
Санька закрыл глаза. Никуда не хотелось идти. Ни о чем не хотелось думать. Одиссей постоял рядом и тихонько отошел…

Крутиков первым записал Витьку Боцмана, потом себя потом Турчакова, а дальше еще человек пять. На Саньку он глянул неуверенно:
– Мы же не знаем, как ты играешь.
– Ну и что? Его-то записал, – обиженно сказал Санька и ткнул в Димкину фамилию.
Димка сидел рядом с Крутиковым. Он непонятно посмотрел на Саньку и усмехнулся.
Крутиков уважительно сообщил:
– Турчаков в своей школе знаешь как играл!
– Я тоже играл, – сказал Санька.
Димка опять усмехнулся и снисходительно предложил:
– Да пиши всех. Сан-Сама разберется… А потом на тренировках поглядим, кто что может.
– У «бэшников»-то мы выиграем, – заявил Боцман. – Не привыкать. А вот как там с пятой…

Не зная, чем помочь Сандалику, я сказал:
– Ты все же, это… ты не унывай, держись. Ты все равно больше прав, чем они. Потому что ты хочешь разобраться, а им, видимо, все равно… Не ты же составлял карту, а штабс-капитан Мотков-второй… Ох и грамотей этот Второй! Смотри, даже название переврал: написано не Стрелецкая, а Стерлецкая.
Сандалик пригляделся к мелким буковкам и улыбнулся:
– Ой, верно…
Я сказал строго (чтобы побольше вины свалить на незадачливого штабс-капитана из корпуса военных топографов):
– К тому же по старым правилам здесь должна быть не буква «е», а буква «ять». Знаешь такую?
– Конечно. Я же «Севастопольский сборник» весь прочитал. И еще старую книжку про Синопский бой. Там тоже везде эти «яти» и твердые знаки… Из-за них мне и про драку написали…
Я ничего не понимал. Сандалик свернул карту и печально объяснил:
– Из-за памятника… Вы на Малаховом новый памятник Корнилову видели? Его недавно сделали вместо разрушенного.
– Знаю. Не видел еще, завтра собирался…
– Вы посмотрите внимательно, там сзади надпись есть. Про те битвы, где Корнилов сражался, и корабли, которыми командовал. Надпись такую надо ведь или всю по-старинному делать, как раньше писали, или всю по-нашему, верно? Нельзя же половину так, а половину так?
– А там?
– А там по-всякому. Например, слово «тендер» с твердым знаком на конце, а слово «бриг» – без. Название «Фемистокл» – с твердым, а «Двенадцать Апостолов» – опять без. Ну и еще… Я про это сказал, а они опять: «Ха-ха-ха, профессор…» – Глаза Сандалика снова намокли и ощетинились ресницами. Он крепко хлопнул сложенной картой по скамейке. Вздрогнула и бросилась прочь серая кошка, которая нежилась на солнышке неподалеку.

– На какой карточке?
– Ну, мы тогда фотографировались вашим аппаратом помните? Вы потом Тамаре Ивановне карточки для всего класса прислали.
Я вспомнил наконец! Вспомнил молодую и веселую Тамару Ивановну, ее шумный класс, толстую девочку Лену, которая сочиняет стихи, белобрысых близнецов Женьку и Федю, высокого тоненького Кирилла, который читал свой смешной рассказ про непослушную кошку… Но всех разве упомнишь!
– А почему тебя нет на карточке?
– Да так… Я не люблю сниматься, всегда какой-то смешной получаюсь… Наши ребята на заборе расселись, я за акацию задвинулся. Только ноги получились, которые из-за веток свесились.
– Ну вот, посмотрю на снимок и буду теперь знать – это ты сидишь за акацией, твои башмаки торчат.
– Ага… У меня один сандаль расстегнулся и еле на ноге висел…
Мне что-то смутно вспомнилось… Стоп…

Потом улыбнулся:
– А я вас помню.
– Да ну? – обрадовался я. Но не удивился. Мне приходилось встречаться с ребятами в десятках здешних школ.
– Вы в нашем классе выступали. В прошлом году.
– А в какой школе?
– Да не в школе. Мы в библиотеку приходили.
В Центральной детской библиотеке я встречался со школьниками множество раз. И чаще всего с третьеклассниками. Почему-то именно этот народ любили водить туда учительницы и воспитательницы с продленки.
– Вы нам сказку про ржавых ведьм рассказывали… – напомнил мальчик.
– А-а! – сказал я. Про ведьм я рассказывал неоднократно. Но чтобы подержать разговор, я «вспомнил»: – Ты, кажется, тогда еще вопрос задал: «Скоро ли эту сказку напечатают?»
– Нет… – мальчик улыбнулся чуть снисходительно. – Я вопросов не задавал, я позади всех сидел… Да вы меня все равно не вспомните, нас вон сколько было. А меня даже на карточке нет.

– А что с ней?
– Ну, ты разве не помнишь, какая у нее шея была? Это опухоль… Говорят, состояние очень неважное. – Эмка совсем как взрослая тетушка покачала головой.
А Санька ощутил, какой сейчас холодный ветер. Поежился.
«А я думал: это она для крика горло раздувает», – вспомнилось ему. И еще вспомнилось, как после его драки с Димкой она сказала: «Ну, вам-то чего не живется?»
Наверно, уже знала, что у нее такая болезнь. А надо было все равно вести уроки, проверять тетради и вообще жить… А каждый час думалось, думалось: сколько еще жить-то?..
Нельзя сказать, что Саньку стала мучить совесть. С Александрой Самойловной он почти не спорил, двоек у нее не получал и виноватым себя не чувствовал. Нельзя сказать и то, что ощущал сейчас какое-то горе. Хорошего от Сан-Самы он не видел, была она чужим человеком. Но все теперь иначе вспоминалось. Понятнее и печальнее…

– Гуляю, – хмуро сказал он.
– В такую-то погоду!.. А я думала, ты нас навестить решил.
– Нет, просто мимо шел, – сдержанно проговорил Санька.
– А как ты сейчас живешь? – вежливо спросила Эмка. – Как дела в той школе?
– Отлично! – искренне сказал Санька. – Не то что… – Он замолчал, но Эмка все поняла.
– Все-таки ты слишком обидчивый, – вздохнула она. – Просто еще совсем ребенок.
– А я и есть ребенок, – ядовито ответил Санька. – А ты, если длинная такая, значит, взрослая?
Эмка не рассердилась. Видимо, она и в самом деле была взрослее Саньки. Она сказала примирительно:
– Наверно, класс тоже в чем-то был не прав. Это и Александра Самойловна говорила. Она тебя хорошо вспоминала…
– Слышал уже, – усмехнулся Санька. – Пускай и дальше вспоминает. Передай привет.
– Да ее уже нет у нас… Ты разве не знал? Она в больнице с лета.
Санька пожал плечами: откуда он мог знать?