Шестая бастионная

– Сейчас… А в ней в любую сторону, то есть в любое время, можно уехать?
– Не в любое, – вздохнул Санька. – Дальше нашего вперед не получается. А назад – пожалуйста.
– Далеко назад?
– Да сколько хочешь! Можно нарисовать на циферблате деления с миллионами лет, и пожалуйста – хоть к динозаврам.
– К кому?
– Да это я так… Потом объясню. А что за тайна?
Одиссей сел на камень и посадил рядом Саньку. К их ногам подкатилась шипучая волна. Одиссей подозрительно оглянулся. Но кругом было пустынно, они с Санькой встретились на этот раз не в городе, а за его стенами, на берегу скалистой бухточки.
Одиссей шепотом сказал:
– Я теперь нарушитель законов и заговорщик…

В порту было тоже многолюдно. Рабы тащили на разукрашенные корабли тюки и громадные глиняные пифосы с зерном. Хриплые матросы шатались по пристани и рассказывали небылицы о заморских циклопах и сиренах…
Одиссей и Санька сновали между людьми, приглядывались ко всему и прислушивались. И никто не обращал внимания на Саньку, все думали, что он здешний.
Но однажды Одиссей сказал:
– Знаешь что… Ты только не обижайся… но лучше тебе пока не приходить к нам.
– Почему? – огорчился Санька.
– Люди стали о чем-то догадываться. У нас есть кривой сосед по кличке Полифем, он пьяница и доносчик. Он меня уже два раза спрашивал: «А что это за незнакомый мальчишка к тебе повадился?»

Они с Одиссеем бродили по тесным переулкам и по площадям, лазили на верхние площадки крепостных башен, где добродушно ворчали на мальчишек старые воины. Они, эти воины, поворчат, а потом расскажут какую-нибудь историю про дальние походы, про осаду или про стычки с конными отрядами скифов…
Интересно и весело было на шумливом рынке, где в толпе хватало всякого народа: богачей в пестрых одеждах, и нищих в лохмотьях, и полуголых, костлявых рабов. Люди шумели, торговались, ругались, рассказывали новости. Звонко щелкали ногтями по бокам выставленных на продажу больших и маленьких амфор. Пахло рыбой и раздавленными фруктами…

Но болезнь оказалась коварнее, чем ждал Санька. Тяжелее. Температура не падала. Стало колоть в боках. А особенно худо было по ночам, когда чудились черные, душные, как горячая вата, волны, которые накрывали Саньку с головой, и он не мог сквозь них протолкнуться к другому мальчишке – то ли Одиссею, то ли юнге с «Везула», который звал на помощь. А еще и Димка Турчаков тут появлялся, но совсем как-то непонятно… И падали на Саньку срубленные мачты, и бился он в запутанных шкотах и вантах…
– Доскакал раздетый, достукался до воспаления, – горько сказала мама.
Но оказалось, что это не воспаление, а жестокий бронхит.

Из школы Санька пошел не домой, а в Херсонес. И там понемногу успокоился. Они с Одиссеем лежали в траве на обрыве у входа в гавань и смотрели, как с моря идет в бухту под веслами корабль. Разноцветный парус был подобран к рею, и корабль с высоким загнутым хвостом и рыбьей головой двигал двумя рядами весел, как щетинистыми плавниками. На палубе возвышались груды пестрых тюков и стояли оранжевые амфоры.
– А того корабля, где отец, все нет и нет, – вздохнул Одиссей.
– Вернется, – сказал Санька. – Ты надейся.
– Я надеюсь. И мама надеется.
– Сестренка поправилась?
Одиссей улыбнулся:
– Бегает уже.
– А наш Тарасик уже стоять научился. Держится за перила в кроватке и все встает. И скачет…
Красивое имя Тарас, – похвалил Одиссей. – У нас такого нет.
– Это украинское имя. Был герой Тарас Бульба… А Фемистокл – это греческий герой?
– Да, эллинский. Но он давно жил. И не здесь, а в Афинах. Он афинским флотом командовал.
– У нас военное судно было с таким названием, вздохнул Санька. – Бриг. Им тоже герой командовал, Корнилов. То есть он уже потом героем стал. Тоже давно. Сколько же это лет назад? Сто тридцать… А у меня из-за этого «Фемистокла» опять неприятности…

Я спросил поспешно:
– Ну, а как все-таки насчет яхты? Устроить?
– На яхту я и так могу. Меня папины знакомые обещали взять…
– Ну, тогда на крейсер. Я попробую договориться.
– Да не в этом же дело, – повторил Сандалик недавние слова. И добавил сумрачно: – А вы даже и не спросили.
– О чем?
– Ну… может, мне так и надо. Что не взяли на экскурсию…
– Нет, – сказал я, – что-то не верится. – И добавил осторожно: – Мне кажется, если бы все было справедливо, ты бы не плакал.
Сандалик подумал и вздохнул:
– Не знаю…
– А за что не взяли-то?
– Да… – начал он. Замолчал, дотянулся до ранца, выдернул из него и раскрыл дневник. Там было размашисто начертано:
«Накануне устроил безобразную драку, пытался избить товарища. Поведение 2».
Тихо свистнул я и отдал дневник.

Теперь мы были, можно сказать, давние знакомые.
– Сядем, Сандалик.
Он послушно сел рядом со мной на камень.
– Веселое у тебя прозвище. Ребята придумали?
Сандалик улыбнулся, кивнул. Но тут же насупился, сорвал сухой стебель, стегнул им по камню, сказал неохотно:
– Только это еще давно, в старой школе. А сейчас мы переехали, тут недалеко. И школа другая…
И сразу стало понятно, что не в радость Сандалику этот переезд и новая школа. И что хотя он отвлекся разговором, но обиду свою и слезы свои помнит.

– Ну и шли бы… – опять всхлипнул он.
– Интересно ты рассуждаешь. У одного человека слезы, а другой, значит, топай мимо, как на прогулке…
Мальчик всхлипнул сердито и решительно. Нагнулся еще ниже, дернул к себе ранец. Потом быстро промокнул глаза растрепанным концом галстука. И тогда хмуро ответил:
– Ну и что? Ну и топают сколько угодно.
– Дело хозяйское. А я вот не могу, характер такой дурацкий, – с досадой сказал я (было ясно, что в клуб опоздаю).
Он сел прямо и наконец посмотрел на меня.
Галстук не помог, глаза все равно были мокрые. В них я не заметил ни капли неловкости за слезы. Эти серые мальчишкины глаза неприступно щетинились белыми ресницами, на которых блестели крошечные брызги.

Назавтра я уезжал из Севастополя. Сандалик и Юрос прибежали на вокзал, конечно, за пять минут до отхода поезда. Растрепанные и веселые. Сказали, что на Девятом бастионе только что закончились бои и был победный салют.
– А кто победил? – спросил я. – Вы или те, кто штурмовал?
– По очереди, – сказал Юрос.
– А салют был общий, – сказал Санька.
На прощание они подарили мне две звездочки от салюта. Одна из алой глянцевой бумаги – другая из фольги
…Звездочки лежат сейчас между страницами общей тетради, в которой я пишу эту повесть.
Я хотел написать про год из жизни обыкновенного севастопольского мальчишки. И вот написал. Год прошел, историю тоже можно кончать. Но получилось, что в конце опять прощание, а я не люблю грустных концов.

Ветер нарастал, негромко и басовито запели ванты и штаги.
«А крен-то…» – подумал Санька.
В двух кабельтовых с таким же креном летел «Орион» с громадными треугольниками парусов…
Они были на траверзе Константиновского равелина, когда Санька услышал дяди Сережину команду:
– К повороту фордевинд…
Один из матросов сказал что-то неразборчивое. Дядя Сережа ответил:
– Людей-то смешить… Повернем.
Рядом с Санькой остановились двое: отец и молоденький студент Миша. Отец взял Саньку за жилет. Яхта вдруг круто пошла влево. Стальное бревно гика по размашистому полукругу пронеслось над головами и грянуло по вантам правого борта. – Вы что спите! Почему не сдержали?! – отчаянно заорал дядя Сережа. – К медузам захотели?
Яхта вздрогнула и загудела, как громадная гитара, которую уронили на бетон.
Правый борт стремительно клонился к воде и она залила палубу, Санькины ноги. И было ясно, что этот неудержимый крен будет нарастать и «Кодор» уйдет в воду совсем. Сейчас!
Санька вцепился в отца и завопил:
– Папа!!
– Ты что?! – крикнул отец.
Яхта медленно выпрямлялась.

Я теперь мимо вашей школы и близко не хожу.
– Ну и не ходи, – покладисто сказал Димка.
– Ну и не хожу! У нас знаешь какой класс! Попал бы ты к нам…
– Это же все равно, – вполголоса произнес Димка. Он опять смотрел куда-то мимо Саньки, быстро облизывал губы, и лицо у него было непонятное. – Это же совсем все равно…
– Что все равно? – с сердитым непониманием сказал Санька.
– Ну… если люди подружатся, это же неважно, что они в разных школах.
– Так это же если подружатся, – тихо, но неумолимо сказал Санька.
И отвернулся. И пошел.
Обиднее всего было, что нахальный этот Димка пролез в их с Одиссеем тайные дела, узнал про «почтовый ящик» и теперь может хихикать и разбалтывать чужие секреты.
Нет, не будет он разбалтывать – Санька это понимал. Во-первых, Димка ничего, конечно, в Санькиных и Одиссеевых секретах не понял. Во-вторых… Санька чувствовал спиной Димкин взгляд, и во взгляде этом не было ни угрозы, ни вражды. Печаль только была. А может быть, и слезы были… Ну что же, поплачь, Димочка твоя очередь.

Санька с каждой минутой делался уверенней и тверже. И спокойнее. Он был сейчас сильнее странного, смущенного Турчакова. В душе сильнее. Димка встретился с ним глазами, опять отвернулся и сбивчиво объяснил:
– У меня характер такой… Я в том году сперва даже обрадовался, когда нас за одну парту посадили, а потом как-то стало получаться, что тебе назло…
Санька презрительно сказал:
– Как в первом классе…
Димка вопросительно поднял глаза. Санька, усмехаясь, объяснил:
– Я в какой-то книжке читал, что у первоклассников, если девчонка мальчишке нравится, он ее толкает и за косы дергает… Только я же не девчонка, и мы не в первом классе… И вообще это вранье. Зачем человеку вредить, если ты к нему по-хорошему!

Санька помолчал. Димка был другой какой-то, не тот, что в классе. Но все равно он был враг Турчаков, и обида на его подлое шпионство у Саньки не прошла.
Медленно и обстоятельно Санька разъяснил:
– Я, Турчаков, и не злился на тебя после того, как из вашей школы ушел. Я тебя даже и не вспоминал… Я про хорошее вспоминать люблю, а про таких, как ты, зачем?
Димка пнул камешек и сказал вполголоса:
– Ну и ладно…
То, что он не злился в ответ, еще больше раздосадовало Саньку.
– Я бы тебя вообще никогда не вспомнил, – добавил Санька тихо и непримиримо, – если бы ты не занялся шпионством.
– Да это не шпионство! Просто я играл! Ты играл, и я тоже…

– Потому что ты такой… – сказал Санька и глотком загнал злые слезы поглубже. – Потому что ты…
Димка сощурил глаза – то ли обиженно, то ли сердито, – но вдруг опустил голову и проговорил совсем шепотом:
– Какой?
Санька не стал объяснять. И ругаться не стал. Вынул из кармана мраморный голыш с размазанными от сырости буквами и презрительно спросил:
– Это ты писал?
Димка не заметил презрительности. Он, кажется, обрадовался.
– Да! Я подумал, что вдруг мы здесь не встретимся, тогда ты ко мне придешь.
«Чтобы ты опять поиздевался», – подумал Санька. Но отозвался почти спокойно:
– Зачем?
Димка глянул исподлобья. Сказал с запинкой:
– Ну, я думал… может, ты уже не злишься… на меня.

А узнал не сразу. Из-за шляпы. Это была шляпа, какие носят на Юге солдаты. От полей падала на загорелое лицо густая тень.
Из этой тени и глянули на Саньку Димкины глаза. Продолговатые, желтые, такие ненавистные…
– Шпион, – сказал Санька. Это первое, что он сказал. И подумал: «Только бы не разреветься». Стало до жути обидно и как-то очень пусто. Словно украли у Саньки все, что было хорошего.
Морщась от боли, Санька встал. Димка тоже поднялся – неловко и торопливо. Он был в зеленой рубашке, в брюках защитного цвета. «Вырядился под пограничника, а на самом деле…» – подумал Санька. И опять сказал:
– Шпион…
– Почему? – тихо спросил Димка.
Надо же, он еще спрашивал! Выследил Саньку, влез в его тайну, подложил обманное письмо, а теперь…

– Я его здесь крепко привязал, не бойся, – говорил наверху мальчишка в шляпе. – Он не сорветcя.
Санька не боялся. Конечно, его новый друг привязал веревку намертво. Конечно, все будет отлично!
Хватаясь за узловатый трос, как за поручень трапа, Санька по каменным выступам за полминуты вскарабкался до половины высоты. Потом полез по самой веревке. Да чего тут лезть-то? Будто по лесенке! Узлы – как ступеньки… Ну, крутнулся разок, ну, стукнулся локтем о скалистую стенку. Подумаешь! Вот и верх… Мальчишка схватил Саньку за руку, за рубашку, потянул… И вот они рядом! Сидят они в траве и смеются. Санька смеется, и…
И Димка Турчаков смеется.
У Саньки опять заболели все синяки и ссадины. И кости заломило. Как только он узнал Димку.

Санька распахнул глаза. Силуэт шевельнулся.
– Эй, – долетел сверху мальчишечий голос. – Ты уже здесь?
– Да! – радостно сказал Санька. – Да, это я!
Он тут же забыл свою досаду. К нему вернулось ожидание праздника. Потому что незнакомый друг пришел!
Все будет, как мечталось!
– Я сейчас брошу веревку с узлами! – крикнул мальчишка. – По ней легко забраться! Сможешь?
– Да! – опять сказал Санька с нетерпеливой радостью. – Да!
Белый капроновый трос упал к Саньке. Он был толщиной в палец, с частыми крупными узлами.

И все же Санька не бросил камень. Он сунул его в мокрый карман. Поежился. Здесь была влажная тень, одежда зябко липла к коже. Волна пенистыми языками подползла к ногам и заставила отступить. Эта волна будто напоминала: «Если море раскачается посильнее, здесь будет опасно».
И только теперь Санька подумал: а как выбраться?
Плыть обратно он ни за что не решится. А наверх забраться можно только до середины. Дальше – ровный отвес и каменный козырек.
Санька обвел глазами этот козырек – устало, досадливо и беспомощно. Зубчатая кромка обрыва казалась черной на солнечном небе. Санька сощурился.
И тогда… из-за кромки выдвинулась голова в странной шляпе и узкие плечи.