Шестая бастионная

– Слушай-ка, а на других снимках тебя нет? Мы ведь тогда много щелкали.
– На одном есть, только вдалеке. Там, впереди, Ленка Ловицкая стоит, у которой стихи, помните? И еще девчонки. А я сзади, на турнике вниз головой. А Тамара Ивановна меня поймать хочет…
– Да! – сказал я. – Она боится и кричит: «Ну-ка, слазь! Шею свернешь, Сандалик!..» Это ты Сандалик?
Он шмыгнул носом, неловко заулыбался и кивнул.
Сейчас я уже хорошо помнил тот веселый час в просторном дворе библиотеки. Озорной стук подошв, смех, боевые кличи мальчишек, визг девчонок. И оклики наперебой: «Саньчик, Сандалик! Светку держи, она мою брызгалку стащила!.. Сандалик, иди к нам!.. Сандалик, тебя Тамара Ивановна зовет!»
Теперь мы были, можно сказать, давние знакомые.
– Сядем, Сандалик.

Санька сжал зубы.
Если надо, он будет отстаивать. Пускай он не самый смелый, пускай Эмка говорит, что ребенок. Но если надо он защитит и бастионы, и город.
«Но ведь город – это люди…»
Санька мотнул головой, чтобы прогнать продолжение мысли, но она уже толкнулась:
«А Димка?»
Море тревожно гремело. И другие моря на Земле тревожно гремели. И на свете было неспокойно. Город знал это и жил в готовности, как живет в готовности военный флот. Но все же сейчас были здесь мирные дни, и никого пока не надо было защищать и отстаивать. Среди тех, кого знал Санька, никого. Почти…
Кроме одного человека. Того, кто оказался будто на скользкой штормовой палубе один-одинешенек.
Если человек сорвется с палубы, его потом недосчитаются на каком-нибудь бастионе.
Может быть, на Девятом?
«Да выдумал ты все», – с жалобной досадой сказал себе Санька. Но другой Санька, более откровенный (или Одиссей, или тот мальчишка из будущих далеких лет, или просто-напросто храбрый и честный Юрос), хмуро ответил:
«Не ври ты…»

Нет, Санька не ощущал большой грусти. В эти дни, что бы ни случилось и какое бы ни было настроение, Саньку всегда грела мыль, что есть на свете веселый, неустрашимый Юрос и сегодня они обязательно увидятся снова. Но сейчас у Саньки было чувство, будто он что-то потерял. Или, точнее, хотел встретить кого-то и не встретил…
Наконец Санька послушался ветра, отошел от обрыва и, цепляясь брюками за колючки, пробрался к своей колонне.
Тронул ее, привычно обрадовался теплу мрамора. Но подумал сейчас не об Одиссее и не мальчике из будущего, а опять о Юросе.
Однако эта мысль была мимолетной.
Санька снова стал смотреть в изрисованное пенными полосами море. Облака над морем и над Санькой двигались беспросветными толпами.
«Ой-ей-ей, оказаться сейчас на яхте среди таких волн», – зябко подумал Санька. Шторм был совсем не похож на тот, в который Санька попал в августе.
Наверно, в такую погоду и погиб «Везул»…
В таких волнах погиб юнга Андрей Шуширин…
Да, в таком бешеном море можно потерять голову.
«Но если ты не один, если тебя не бросили, можно и выдержать, – успокоил себя Санька и опять вспомнил Юроса. – А у этого Андрюшки просто не было друга…»

…Потом бродили мы по разным улицам, по Историческому бульвару, по Артиллерийской слободке. До вечера. Так, что даже ноги загудели. Наша общая неловкость растаяла с последними каплями фруктового мороженого, и мы болтали без стесненья. Вперемешку. Я рассказывал Сандалику о наших парусных гонках на таком далеком от Севастополя Верх-Исетском озере на Урале. И о съемках фильма «Хроника капитана Саньки», которые мы затеяли в Свердловске с ребятами из отряда «Каравелла». Санька говорил о своих делах. Тогда-то я и узнал многое из того, что здесь написано… Впрочем, написано, конечно, подробнее, чем Сандалик рассказывал. Кое о чем пришлось мне догадываться лишь по коротким Санькиным фразам. Поэтому пусть Санька не обижается, если на этих страницах я заставил его говорить и делать то, что говорил бы и делал сам, если бы превратился в севастопольского пятиклассника.

Мы с Сандаликом пошли через детский парк с его площадками и каруселями. Я сказал напрямик:
– Ты, может быть, удивляешься, что я разыскал тебя? А мне хотелось узнать, как у тебя сейчас дела.
Он помотал головой:
– Я не удивляюсь… Я вам два письма писал, да не отправил. Мама говорит: куда ты с таким почерком крючковатым! Перепиши. А переписывать уже… как-то неинтересно.
– Подумаешь, почерк! Жаль, что не отправил. Я даже не знал, что ты снова в этой школе. Как ты сюда попал?
– Очень просто! Мы поменялись: снова приехали в старую квартиру. А Люся, Гриша и Тарасик в нашу. Тарасику там лучше: вода горячая всегда и ясли есть рядом… Надо было сразу так сделать, да не догадались.
– Значит, сейчас все в порядке?
– Сейчас всем хорошо, – серьезно сказал Сандалик. – Всем на работу ближе ходить, а папе еще и в яхт-клуб… Он там зимой начал помогать своим знакомым, двигатель у них на яхте перебрал. А потом так и остался в экипаже. Матросом. Говорит: раз уж из рыбаков ушел, буду ходить под парусом. А то совсем высохну без моря.

Санька пошел, написал и стал объяснять. И сбился. Потому что першило в горле, а спиной он чувствовал взгляд Турчакова. И помнил, какие у него желтые, ядовитые глаза и ехидные губы…
Александра Самойловна сказала:
– Покажи-ка тетрадь. Так… Вот и в тетради ошибка. А почерк-то… Вполне можно двойку поставить, да уж ладно, обойдемся без нее на первый раз, – добавила она уже добродушно. – Только не думай больше, что все дураки, а ты профессор…
– Кислых щей… – хихикнули на задней парте.
– Яскина! – прикрикнула Сан-Сама (правда, не очень сердито). – Ты тоже еще не докторша наук. Иди-ка к доске…

– Что такое? – нахмурилась Сан-Сама. – Дальченко…
Санька, путаясь, объяснил. Сам не понял, почему исчезла уверенность. Александра Самойловна несколько секунд разглядывала карту. Потом отошла к своему столу.
– Повторяю: незачем носить на уроки ни игрушки, ни всякие старые карты. Тем более такие, которые рисовали какие-то царские чиновники.
– Они народ угнетали… – подал голос Крутиков.
«При чем здесь чиновники? Разве они защищали Севастополь? Моряки защищали, солдаты. Нахимов, Корнилов!» – так с возмущением подумал Санька. И Крутикову сказал:
– Дурак ты.
Александра Самойловна покраснела. Горло у нее стало разбухать. Но она не закричала, а сказала медленно и отчетливо:
– Вот что, Дальченко. Ты здесь новичок, так что веди себя поскромнее и к нашей школе относись с уважением. Дураков у нас нет. А Крутиков – член классного актива. Ясно? Встань и отвечай: ясно тебе?
Санька встал и при общем молчании пробормотал, что ясно. А что он еще мог сделать?
– Садись… Хотя нет, пойди к доске и объясни, как выполнил домашнее задание. Напиши первое предложение…

– Конечно! Мимо нее ходишь. Неграмотный, что ли? – хмыкнул Боцман.
Турчаков сказал, что он грамотный. Только все вывески подряд не читает. И где тут Стрелецк, а где еще какой район, он пока не разобрался. Он раньше в Камышах жил и здешние улицы знать не обязан.
Санька решил поддержать Димку. Все-таки сосед по парте, и оба они новички. Может, тогда Димка поймет, что Санька кое-чего стоит. А то не обращает внимания, хотя и сидят они на уроках рядом…
Санька сказал:
– С вашим Стрелецком вообще неразбериха. Если хотите знать, он даже не имеет права так называться.
– Чего-о? – возмущенно протянул Крутиков.
– Да! Потому что эта бухта не Стрелецкая, а Казачья!
Кто-то засмеялся, кто-то бестолково заспорил, а Крутиков опять протянул свое «чего-о». Но все это покрыл отчаянный, какой-то клоунский хохот. Ужасно громкий. Непонятно было, кто смеется. Человек заходился этим смехом, изнемогал от него. И будто даже не человек, а робот: в хохоте звучали металлические нотки.

Во дворе стоял, конечно, шум, смех, гвалт. Санька пошел разыскивать, где тут четвертый «А».
Не хотел Санька выглядеть новичком, поэтому старался держаться решительно. И ничего нового на нем не было, а были штаны и рубашка, в которых весной бегал в третий класс. Даже галстук надел он старенький – тот, что передала «по наследству» Люся, когда брата приняли в пионеры она в этом галстуке в «Орленок» ездила. На Саньку не обратили особого внимания. Высокая толстощекая девочка подвела его к учительнице и равнодушным, сипловатым голосом сообщила:
– Вот еще один новичок.
Новичков было двое. Вторым оказался Димка Турчаков – тоненький, темноволосый и очень ловкий с виду мальчишка, повыше Саньки. Турчаков был в серой рубашечке с «молниями» и накладными кармашками, в желтых вельветовых брюках с иностранной кожаной нашивкой на заду. Учительница Александра Самойловна покосилась на него: всем велено было приходить в школьной или пионерской форме. Но ничего не сказала. Наверно, потому, что у Турчакова было лицо прирожденного отличника – хоть сейчас на Доску почета.

Он принялся писать в блокноте и от усердия водил кончиком языка по пухлым губам. Я слегка нервничал: объявили, что до отхода поезда две минуты. Но сказал спокойно:
– А ты мне письмо пришли, ладно?
– Ладно. Только адрес тоже дайте…
У меня в кармане лежала визитная карточка, но я не решился дать ее Сандалику. Показалось, что она – глянцевая, солидная, «взрослая» такая – отгородит меня от мальчишки. И я торопливо начеркал адрес на листке.
– Не потеряй.
– Нет, что вы… – Он зажал бумажку в кулаке. И вдруг сказал: – А Казачья бухта в самом деле та, за Камышовой. Туда «Везул» и выбросило.
– Да. Зато насчет памятника ты прав.
Сандалик кивнул и потупился. Сказал шепотом:
– Только я не знаю, что делать.
– И я не знаю… В бронзе отлито, не исправишь так просто.
Сандалик свел выгоревшие брови и хотел что-то ответить, но радио громко заиграло «Прощание славянки». Под этот марш поезда уходят из Севастополя…

– Значит, ты дядюшка!
– Да… – Сандалик заулыбался… И снова стал серьезным: – Вот книга. Спасибо.
Сандалик протянул книгу двумя руками. Очевидно, ее возвращение было для него важным событием. Он к нему подготовился специально: потрепанную обложку обернул чистой газетой «Слава Севастополя» и сам выглядел понаряднее – рубашка поглажена, вместо растоптанных сандалет – новые кроссовки. Только вся эта нарядность скособочена и встрепана от спешки.
– Много успел прочитать?
– Почти всю. Только приложение не успел. Да там уже не так интересно… – Сандалик помолчал и сказал потише: – Жалко того юнгу на «Везуле»…
– Да… – сказал я. И почему-то опять кольнула тревога за Сандалика.
А он отцепил от рубашки серебристый значок и протянул на ладони.
– Возьмите…
Это был значок из серии «Бастионы Севастополя» – «Четвертый бастион». Я взял, мельком пожалев, что не Шестой.
– А у меня и подарить тебе нечего.
– Да ну, дарить еще мне… – смутился он.
– Я тебе свою книжку пришлю. Скажи адрес. – Я вытащил блокнот и ручку.
– Давайте, я сам напишу.

Эмка сказала солидные и, видимо, чужие слова:
– Он оказался дутой величиной.
– Чего-чего?
– Мы это поняли еще весной. Он просто умел пускать пыль в глаза, вот и все… А в этом году Анна Антоновна, наша новая классная руководительница, его окончательно раскусила.
– Да? – усмехнулся Санька, понимая, что уже не радуется.
– Да… К тому же он оказался хвастуном. Отец у него вовсе не капитан. То есть он раньше был капитаном, а потом его понизили до второго помощника.
Тогда Санька сказал вслух:
– Свиньи вы все-таки…
Обошел он Эмку и зашагал вдоль забора. Ветер сердито дергал на нем куртку.
А на берегу ветер совсем взбесился. Дул с такой силой, что тяжелый колокол на каменных столбах качался и под ним гудело медное эхо.

Волны становились слабенькими и словно приглашали Саньку: «А ну, рискни. Видишь, мы совсем безобидные». И, конечно, он рискнул. Просто ничего другого не оставалось. Переждал Санька очередной накат крупных волн и прыгнул на первый камень. На второй, на третий…Залило кеды, но это ерунда. Наверно, он проскочит. Скользя, балансируя, хватаясь за ребра скалы, Санька шагал и прыгал по облепленным зеленью плитам и верхушкам камней. Над ним нависали козырьки обрыва. Берег был в тени, и от него больше, чем от моря, несло соленой сыростью. Море перехитрило Саньку. Сперва оно только слегка пугало его, заливало ноги по щиколотку, но вдруг подкатило плоскую, без гребня, волну, и вода сразу оказалась выше колен. Она, эта упругая вода, толкнула Санькины ноги к берегу, потом отступила и сильно потянула их за собой. Хорошо, что Санька стоял на плоском шероховатом камне. Он замахал руками, вцепился в щель на скале и удержался. Но тут же поднялась другая волна – Саньке по пояс. Она мягко, но властно качнула Саньку к обрыву, и он трахнулся плечом и головой. Но снова успел вцепиться. Однако это не помогло. Уходя, волна рванула Санькины ноги за собой, он не удержался. Вода поволокла его от берега. Он упал на спину и застрял в камнях.

Я в ответ послал Саньке свою книжку про ковер-самолет и про храброго мальчишку-летчика. Через месяц Санька написал, что книжка ему понравилась, а мама, папа, Люся, Гриша и Тарасик передают мне привет.
На этом наша переписка заглохла. Но я не обижался. Я сам не очень-то люблю писать письма, что же требовать от других…
В сентябре я снова приехал в Севастополь и через день отправился в школу, где учился Сандалик (теперь-то я знал ее номер).
Только что кончились занятия, ребята разбегались со школьного двора, и я спросил, нет ли здесь кого-нибудь, кто знает пятиклассника Дальченко.
Оказалось, что его знает высокая круглолицая девочка.
– Он со мной на одной парте сидел…
– А сейчас что? Сбежал от тебя? – улыбнулся я.
– Он от нас уехал, – объяснила девочка. И вздохнула.

Только неясность с названиями бухт смущала Саньку. Карту Санька нашел весной, но обнаружил путаницу только в августе. До переезда в Стрелецк на имена дальних бухт он как-то не обращал внимания. А обратил – и озадаченно заморгал… Гриша был на учениях. Санька сунулся к отцу, но тот лишь удивленно пожал плечами: «Чушь какая-то, опечатка, наверно». В цехе у него горел план, дома хватало забот с новой квартирой. И у мамы хватало. А у Люси тем более: и восьмимесячный Тарас на руках, и пятый курс института…
Санька не верил, что на карте опечатка, но и не очень волновался. Ему даже нравилось, что он один знает о такой географической ошибке. Придет время – он этим открытием кого-нибудь удивит. А пока подоспели школьные дела, первое сентября…

Долго не знали, в какую из ближних школ записать Саньку. В одной из них маме сказали, что здесь обязательная продленка, и Санька уперся. В другой обещали четвероклассников учить французскому языку, а будущему моряку нужен английский. И только в конце августа определили четвероклассника Дальченко в школу, что стояла как раз на полпути между новым Санькиным домом и Херсонесом.
Эту школу Санька отметил на старой карте, которую вытащил из «Севастопольского сборника» – старинной книжки с воспоминаниями участников Первой обороны.
Карта нравилась Саньке, он на ней отмечал все места, которые были для него важными: и Херсонес, и старый бабушкин дом, и прежнюю школу, и новый дом, где получили квартиру… Конечно, план города был старый, но все равно многое можно было узнать. А новые улицы и районы Санька дорисовывал. Это было нетрудно, потому что береговая линия хорошо узнавалась на карте, – она-то неизменная во все времена.

Конечно, так и получилось: была ровно половина седьмого, а Сандалика на платформе не оказалось. Закон «всемирного невезения» вступал в силу. Люди шли от троллейбусной остановки на платформу через мост над рельсами. Несколько раз я обрадованно вздрагивал, когда между прутьями перил мелькали коричневые ноги, а над поручнями проносилась голубая рубашка и светлые растрепанные волосы. Но это были просто похожие на Сандалика мальчишки. Много их таких…
До отхода осталось десять минут. Потом восемь. Семь… Тут я впервые чертыхнулся. Вполголоса, но от души. Иногда это действует на «всемирное невезение» как заклинание.
…Сандалик появился не с моста, а откуда-то сзади. С частым топотом и сбитым дыханием. Встал передо мной встрепанный и виноватый, быстро проговорил:
– Здрасте… Извините, пожалуйста. Ой…
– Ох и мчался ты, – сказал я радостно. – Что-нибудь случилось?
– Да… Нет… Я из-за Люськи задержался, это сестра моя. Ух, я ей потом еще скажу…
– Не пускала? – посочувствовал я. А сам все радовался, что он прибежал.
– Я к ней на минутку зашел, – объяснил Сандалик, – она говорит: «Посиди с Тарасиком, я на пять минут в магазин сбегаю». Я говорю: «Я опоздаю». А она: «Я мигом, честное слово…» Еще слово дает! Ушла в магазин, а там очередь. А Тараса ведь не бросишь, ему год всего…

Мы весь вечер готовили яхту к выходу, а следующий день провели в море. Ветерок был так себе, небольшой, но все же плавание оказалось интересным. Особенно для меня, для человека, который бывает у моря неделю в году. К вечеру около десятка крейсерских яхт оказались недалеко друг от друга, когда шли от Херсонесского маяка в порт. Ветер перешел к норд-весту, сделался покрепче, и парусники, обгоняя друг друга, полетели к гавани мимо всех бухт Гераклейского полуострова: Казачьей и Камышовой, Круглой и Стрелецкой, Херсонесской и Карантинной… Море было очень синее, небо чистое, на волнах появились гребешки, чайки поворачивались клювами к ветру и останавливались в его потоках. А яхты набирали скорость. Рядом с нами мчался громадный двухмачтовый «Орион». Юрос, прочно расставив тощие ноги, стоял на носу и снисходительно махал «Ориону»…
Во время плавания тревожные мысли о Сандалике у меня рассеялись. На следующий день тоже некогда было беспокоиться, хватало других забот. И волноваться я начал уже на подходе к вокзалу. Опять стал думать: а вдруг не придет?