Цитаты из книги Последняя попытка

Я не знаю, насколько я вечный: может, искоркой сгину в чаду, может, стану пылинкою млечной, а звездой, как Ладо, не взойду? Жизнь моя — как сплошные поминки, но на млечном невечном пути могут памятливые пылинки до потерянных звезд дорасти. Даже слава не съест, не заездит, — лишь бы не позабыть никогда, что дитя всех погибших созвездий — наша собственная звезда. Прежде чем нас почтут астрономы, беззащитны мы в нашей борьбе. С раздирающими остриями наши звезды мы носим в себе. Наши звезды из нас вышибают, на предсердье от них — волдыри, и печенку, дымясь, выжигают звезды, вскрикивающие внутри. Настоящий художник извелся — он ступает по звездной золе. Только те превращаются в звезды, кто не лжет никому на земле!

Б.Ахмадулиной

Со мною вот что происходит: ко мне мой старый друг не ходит, а ходят в мелкой суете разнообразные не те. И он не с теми ходит где-то и тоже понимает это, и наш раздор необъясним, и оба мучимся мы с ним. Со мною вот что происходит: совсем не та ко мне приходит, мне руки на плечи кладёт и у другой меня крадёт. А той - скажите, бога ради, кому на плечи руки класть? Та, у которой я украден, в отместку тоже станет красть. Не сразу этим же ответит, а будет жить с собой в борьбе и неосознанно наметит кого-то дальнего себе. О, сколько нервных и недужных, ненужных связей, дружб ненужных! Куда от этого я денусь?! О, кто-нибудь, приди, нарушь чужих людей соединённость и разобщённость близких душ!

Русский парень лежит на афганской земле. Муравей-мусульманин ползет по скуле. Очень трудно ползти... Мёртвый слишком небрит, и тихонько ему муравей говорит: «Ты не знаешь, где точно скончался ран. Знаешь только одно - где-то рядом Иран. Почему ты явился с оружием к нам, здесь впервые услышавший слово «ислам»? Что ты даешь нашей родине - нищей, босой, если в собственной - очередь за колбасой? Разве мало убитых вам, чтобы опять к двадцати миллионам еще прибавлять?»

Русский парень лежит на афганской земле. Муравей-мусульманин ползет по скуле, и о том, как бы поднять, воскресить, Муравьев православных он хочет спросить, но на северной родине сирот и вдов маловато осталось таких муравьев.

Не монах и не подвижник - поздний умник, поздний книжник, я сижу, долбя: полюбите ваших ближних, как самих себя.

Между прочим, я не очень сам себя люблю, а слыву самовлюбленным и кого-то злю.

Станут ближние дороже, если, их любя, я смогу сначала всё же полюбить себя.

Но на совести есть пятна где-то в глубине. Это многим непонятно, но понятно мне.

Я не вор и не убийца, но не по плечу самому в себя влюбиться, а ведь как хочу!

Но зачем всё это делать? Кто - себе судья? Трусость - полюбить за смелость самого себя.