The English Patient

Она – женщина, которую я не так хорошо знаю, чтобы удержать своим крылом (если у писателей есть крылья), чтобы бросить якорь и найти пристанище на всю оставшуюся жизнь.

Она была из тех женщин, которые выражали себя с помощью косметики. Собираясь на вечеринку или запрыгивая в постель, красила губы в кроваво-яркий цвет, а на веки накладывала алые мазки.

История любви не о тех, кто теряет сердце, а о тех, кто находит в себе то, что запрятано глубоко, глубоко. Оно обитает в вас, а вы и не подозреваете об этом, пока вдруг не поймете, что душу можно обмануть, а плоть – никогда. Плоть ничем нельзя обмануть – ни мудростью сна, ни соблюдением светских приличий. В плоти – средоточие и самого человека, и его прошлого.

Есть люди, которых разрушает несправедливость, а есть те, которые сохраняют стойкость.

Те, кто умеет говорить, умеют обольщать. Слова заводят нас в тупик. Больше всего мы хотим расти и меняться. Дерзкий новый мир.

В пустыне вода, как сокровище, ты несешь ее, как имя своей возлюбленной, в ладонях, подносишь к губам… и пьешь пустоту…

Вот ведь какая мудреная штука - слова: добавь приставку, и слово уже будет иметь другое значение.

Как это происходит?Любовь обрушивается на тебя и сминает.

Ему нравится определять характер по губам. Он считает, что губы открывают некоторые интересные черты характера из всего спектра личности собеседника – от самодовольства до неуверенности. У бессердечного они темнее, а у нежного светлее… А вот по глазам этого не понять. По глазам можно составить себе неправильное мнение о человеке и обмануться.

Теперь я поняла, что личное всегда будет в состоянии войны с общественным. И если мы сможем дать этому разумное объяснение, мы сможем объяснить все.

Единственное, к чему он никогда не присматривался, – к самому себе. Кипа не интересовала ни расплывчатая тень в сумерках, ни собственная рука, протянувшаяся к спинке кровати, ни отражение в окне, ни то, что о нем подумают. За годы войны Кип понял, убедился, выучил наизусть: единственный абсолютно надежный и безопасный предмет – он сам.

— Что ты больше всего ненавидишь?
— Ложь. А ты?
— Собственничество, — говорит он. — Когда ты уйдешь, забудь меня.

Она погрузилась в чтение, зная, что это закончится ощущением, будто она прожила кусок чужой жизни, сотканной из событий, протянувшихся на двадцать лет, а тело ее будет казаться переполненным грустью, смущением и досадой, словно она проснулась с чувством тяжести оттого, что не может вспомнить, что ей приснилось

Кто оставляет крохи, соблазняющие нас? Влекущие к человеку, о котором вы никогда не помышляли? Сон. А потом еще вереница снов.

Через месяц, сидя среди прихожан в церкви, слушая проповедь, в которой восхвалялась война, он достал пистолет и застрелился.

Я видел многие племена пустыни. Это самые красивые люди, которых когда-либо встречал. Им было безразлично, какой мы национальности — немцы или англичане, венгры или африканцы. Вскоре и нам это стало безразлично. Сделалось ненавистно самое понятие нации. Постоянное осознание, ощущение своей и чужой национальной принадлежности разрушает человека.

— Вы торговались?
— Я не торгуюсь.
— Это их раздражает.