Секс и страх

Старик впал в агонию. Он простонал еле слышно, обращаясь к афинскому живописцу:
– Parrhasi, morior (Паррасий, я умираю)!
– Sic tene (Вот-вот, оставайся таким)!
Вся суть живописи – в этом мгновении.

Те, кто любит живопись, подозрительны. Жизнь себя не созерцает.

Как voluptas влечет за собой taedium и заманивает в сон, так и чтение заманивает в иной мир. Письмо — это попытка проникновения одного человека в душу другого, которую он хочет завоевать. Это та самая духовная обособленность, которую Катон запрещал женщинам, уход из привычного мира, время, проведенное «вне» реальности, род анахореза.

В сладострастии кроется нечто близкое к смерти.
Это нежность к другому, отравляющая сердце тоской. Это ощущение краткости мига, который невозможно удержать. Это сожаление о чем-то ушедшем в прошлое и сознание невозвратной потери. Детумесценция, исполненная радости, слившись с чувством безвозвратности, граничит со слезами. Можно понять, отчего многие животные умирают в самый миг случки или извержения семени. Что-то кончается в этот миг. Когда любят до самозабвения, что-то всегда кончается.

Мы живем мертвыми

Удалиться о мира (как в наши дни буржуазия удаляется в загородные дома, а народные массы в турпоездки, а маленькие, но богатые кланы - в места безналогового рая) стало лозунгом античного мира.

И непрестанно Вечноживотворная сила мира борется с Вечно-разрушающей силой времени.

Идея смерти обостряет лихорадочную жажду жизни. Однако мысль о наслаждении неодолимо влечет рассудок к тайне его происхождения — которое в конечном счете есть бог, еще более непознаваемый, чем смерть.

«Человек не более, чем мыльный пузырь».

Всякий подглядывающий за богинями превращается в человека ночи — слепого или мертвого, либо в зверя.