Цитаты из книги Секс и страх

Правы те, кто ненавидит эротические картинки. Не потому, что они шокируют нас. Но потому, что они фальшивы.

Эта книга - сборник грез, посвященных остаткам руин.

Пассивность в любви со стороны патриция считалась таким же преступлением, как любовное чувство или супружеская измена со стороны матроны.

«Караваджо, живший в первой половине XVII века, говорил: «Всякая картина — голова Медузы. Можно победить ужас изображением ужаса. Всякий художник — Персей». И Караваджо написал Медузу. Завороженность означает следующее: тот, кто видит, больше не может отвести взгляд. Во встрече двух пристальных взглядов — как в мире людей, так и в мире животных — таится цепенящая смерть.»

Везувий, придя на смену Этне, нежданно явил миру страшный лик Медузы, и жизнь, кипевшая у его подножия, мгновенно и навеки застыла под слоем лавы и пепла.

Ненависть к городам и удаление от них — вот первые шаги к мудрости.

Письмо — это попытка проникновения одного человека в душу другого, которую он хочет завоевать.

Taedium римлян относится к I веку. Acedia христиан появилась в III веке. Снова возникла, под именем меланхолии, в XV веке. Вернулась еще раз в XIX веке — в виде сплина. И наконец, пришла в XX век с современным определением — депрессия. Но это всего лишь слова. В самом же явлении кроется некая, еще более тягостная, тайна, невыразимая словами.

Неограниченное сластолюбие укрепляет неограниченное могущество Империи. Все ее плодородие, вся ее сексуальная мощь воплощается в принцепсе. Он один может преступить любой закон, ему одному дозволено все — и гнев, и капризы, и женоподобие, и инцест, и животные проявления натуры. Бесчисленные легенды, которыми обрастала жизнь правителей Рима, предавали им роль сексуальных оберегов. В этом смысле император — всего лишь большой tintmnabulum (бубенец), которым отгоняют импотенцию.

... тот, кто пишет - содомирует, кто читает - содомируем

Старик впал в агонию. Он простонал еле слышно, обращаясь к афинскому живописцу: – Parrhasi, morior (Паррасий, я умираю)! – Sic tene (Вот-вот, оставайся таким)! Вся суть живописи – в этом мгновении.

Те, кто любит живопись, подозрительны. Жизнь себя не созерцает.

Как voluptas влечет за собой taedium и заманивает в сон, так и чтение заманивает в иной мир. Письмо — это попытка проникновения одного человека в душу другого, которую он хочет завоевать. Это та самая духовная обособленность, которую Катон запрещал женщинам, уход из привычного мира, время, проведенное «вне» реальности, род анахореза.

В сладострастии кроется нечто близкое к смерти. Это нежность к другому, отравляющая сердце тоской. Это ощущение краткости мига, который невозможно удержать. Это сожаление о чем-то ушедшем в прошлое и сознание невозвратной потери. Детумесценция, исполненная радости, слившись с чувством безвозвратности, граничит со слезами. Можно понять, отчего многие животные умирают в самый миг случки или извержения семени. Что-то кончается в этот миг. Когда любят до самозабвения, что-то всегда кончается.

Мы живем мертвыми

Удалиться о мира (как в наши дни буржуазия удаляется в загородные дома, а народные массы в турпоездки, а маленькие, но богатые кланы - в места безналогового рая) стало лозунгом античного мира.

И непрестанно Вечноживотворная сила мира борется с Вечно-разрушающей силой времени.

Идея смерти обостряет лихорадочную жажду жизни. Однако мысль о наслаждении неодолимо влечет рассудок к тайне его происхождения — которое в конечном счете есть бог, еще более непознаваемый, чем смерть.

«Человек не более, чем мыльный пузырь».

Всякий подглядывающий за богинями превращается в человека ночи — слепого или мертвого, либо в зверя.