Нулевая степень письма

Писатель ощущает всю широту и свежесть нашего мира, но, чтобы выразить их, располагает хотя и ослепительным в своем великолепии, но зато омертвевшим языком.

Мысль не способна существовать помимо языка.

Из всех возможных средств изображения действительности усвоение реальных языков является для писателя наиболее человечным литературным актом.

Благодаря языку человек открыт для разгадки, его выдает сама правдивость языковой формы, не подвластная его — своекорыстному или благородному — желанию солгать о себе.

Став классиком, писатель превращается в эпигона своего собственного раннего творчества; общество объявляет его письмо одной из многих литературных манер и тем самым делает узником его собственного формотворческого мифа.

Язык Малларме — это язык самого Орфея, который может спасти любимое существо, лишь отказавший от него, и тем не менее не удерживается и слегка оборачивается назад; язык Малларме — это язык Литературы, приведенной наконец к порогу Земли Обетованное, т. е. к порогу мира без Литературы, хотя свидетельствовать об этом мире могут всё же одни только писатели.

Всякое молчание формы не будет обманом лишь тогда, когда писатель обречет себя на абсолютную немоту.

Процесс разложения языка, всё более и более усугубляющий его беспорядочность, способен привести лишь к молчанию письма.

Он мог создать пышное, хотя и обреченное на смерть слово.

Реалистичное письмо не чревато ничем, кроме прециозности.