Человек ли это?

Если мы заговорим, нас не услышат, а если и услышат, то не поймут. Скоро у нас и имена отнимут, и мы должны будем собрать все силы, чтобы их не забыть и сохранить частичку самих себя, себя прежних, составлявших когда-то с нашими именами одно целое.

ибо очень просто потерявшему все потерять и самого себя.

Если бы мы способны были рассуждать здраво, то согласились бы с тем, что наша судьба нам совершенно неизвестна, а значит, и любые предположения на ее счет бессмысленны и лишены каких бы то ни было оснований.

Между пессимистами и оптимистами, несмотря на полярность их позиций, не такая уж большая разница.

Знаете, как будет на лагерном жаргоне "никогда"? Morgen friih - завтра утром.

Рядом с нами группа греков — несгибаемых евреев из Салоник, воров и обманщиков, жестоких и сплоченных, вызывающих восхищение и ужас, стремящихся выжить любой ценой и беспощадных в борьбе за свою жизнь, тех самых греков, заправляющих на кухнях и в каптерках, которых даже немцы уважают, а поляки боятся.

Бытие в большей или меньшей степени накладывает отпечаток на людские души, вот почему пережившим времена, когда человек в глазах другого человека был вещью, свойственна бесчеловечность.

Приближалось что-то грандиозное, новое; крепла другая, уже не германская сила, у нас на глазах рушился и трещал по швам проклятый мир.

Тот сильный человек наверняка был из другого тесто, раз в таких же условиях, как и мы, не согнулся, устоял.
А мы сломались, мы побеждены...
Мы забрались на нары, мы разделили поровну суп, мы утолили наш яростный голод, и тогда нам стало стыдно.

Как бы парадаксально это ни прозвучало, но всех, стоящих на разных ступенях созданной немцами уродливой иерархической лестницы объединяло одно: внутренная опусташенность.

Уменьшить вероятность крушения каждому помогают его резервы---духовные, физические и материальные, кроме того, есть закон и есть внутренний закон---мораль; и то и другое смягчает удар, дает силы удержаться на пллаву.

(...) В условиях крайней нужды и физических лишений многие привычки и социальные инстикты просто молчать.

(...) Лагерь был гигантским биологическим и соцяльным экспериментом.

Мы узнали, что ненужных вещей не бывает.

(...) Наш первый и длинный день в преддверье ада приближается к концу.

(...) Опустошенный человек, доведенный страданиями и лишениями до отчаяния, теряет рассудок и собственное достоинство, ибо очень просто потерявшему все потерять и самого себя. А тогда уже можно с легким сердцем решать: жить или умереть такому существу, решать вопреки всяким мыслимым человеческим меркам, исходя в лучшем случае из чисто утилитарных соображений. Поняв это легче понять двойственный смысл термина ,,лагерь уничтожения'' и то, что мы хотели сказать словами ,,кануть на дно''.

Скоро у нас и имена отнимут, и мы должны будем собрать все силы, чтобы их не забыть и сохронить частичку самих себя, себя прежних, составлявших когда-то с нашими именами одно целое.

Мы поняли, что канули на дно. Ниже просто уже некуда опускаться.

В нашем языке нет слов, которыми можно назвать подобное оскорбление, подобное унижение человека.