Бендрикс – ублюдок. Но ублюдок самого опасного как для читателей, так и для женщин типа. А для читателей чувствующих – к коим я бы хотела себя относить – так и вовсе патологически опасен.
И дело не в острой, проникающей в само нутро ревности, и не в страстной любви, которая может быть опаснее любой ненависти, и не в неуверенности, вырывающейся в виде жестокости или презрения к Саре, Паркису, Генри, священникам и журналистам. Дело в том, что он, человек, который за все время повествования не совершил ни единого хорошего поступка – за исключением покупки мороженого для сына Паркиса, из-за чего мальчишка разболелся, что говорит само за себя – так естественен в своей злости к миру, что его не осуждаешь, пусть и не симпатизируешь. Это – либо мастерство Грина (я пока не смею утверждать, потому что прочла только один его роман), либо его, так сказать, автофикшн. Что вполне вероятно, потому что, как я думаю, мастерство без собственной уязвимости – это просто техника, а уязвимость без мастерства – исповедь.
Роман в целом – исповедь. Исповедь Сары в ее дневниковых вставках, исповедь в первой части, что говорит о ненависти, которая больше любовь, и третьей части, что говорит о любви, которая больше ненависть. Но эта конкретная исповедь не дожидается отпущения греха, поскольку, несмотря на последние строчки, Бендрикс, в моем понимании, так и не поверил в бога и никогда в него не поверит.
Исповедь каждого писателя в его романах, а романы каждого писателя – самый большой стукач.
«Все было так, словно любовь – какой-то зверек, попавший в ловушку: ему очень плохо, он истекает кровью, надо закрыть глаза и его убить»
Понимаемо. Потому что, если не убьешь – любовь тебя задушит, станет слишком хорошо, а слишком хорошо – значит скучно, а скучно – значит снова все начнется сначала, все по кругу, он Сару бросит и найдет новую Сару.
«Счастье нас уничтожает, мы себя не чувствуем»
Бендрикс и попытался его убить, когда затеял ту ссору, в которой обвинил ее, что она его не ревнует, а значит не любит. Все это для того, чтобы уйти, пока не стало слишком хорошо, чтобы броситься из пучины в пучину без переходного, сладкого, как патока и мерзкого скучного этапа. У Бендрикса не получилось. Тогда он и понял – как понял после смерти Сары – что это любовь проклятая, потому что настоящая.
Эта часть – лучшая в книге для меня. Вот еще, например:
«…я всегда помнил, всегда боялся. Даже в самый миг любви я, словно сыщик, собирал улики еще не совершенных преступлений».
Центральная часть, часть про бога, пока не нашла во мне отклика. Я все еще атеист на энтузиазме – то есть не верю в бога чисто по инерции, потому что решила так лет в двенадцать, и мне в этом комфортно, и я пока не заглядываю туда, мне хватает других экзистенциальных кризисов. Дам себе еще с десяток лет, какие мои годы.
Сара мне тоже не близка. Возможно, Грин ее использует, как используют женщин многие авторы, то есть с единственной целью развития героя. Но я, повторюсь, утверждать не могу, надо почитать у него что-нибудь еще. Да и к тому же большого развития у Бендрикса не случилось, так что все может быть. А так, что ж, жаль эту несчастную почти католичку, сыгравшую роль чахоточной, но в духе своего времени – чуть более вульгарную, чуть менее изящно страдающую.
Как оказалось, о Грине мне не врали. Грин – хорош.