Рыжий

Как правильно? Себастьян Балф Дэнджерфилд одел одежды или Себастьян Балф Дэнджерфилд надел надежды. Если учесть, что Надежды в романе хватило бы только на резинку для трусов. Очень мало. Сначала меня так угнетала эта безудержная чернуха. Ох, батюшки свят. В таком настоящем упадничестве все находилось, но при этом вертелось, скрипело и работало.

Когда тебе приходится плохо, то ты утешаешь себя тем, что хуже не бывает. А потом становится еще хуже. И все продолжается в том же духе, пока ты не устанешь до такой степени, что тебе уже все становится безразлично. Вот как оно бывает. И все так отвратительно, что ты должен или воспрять духом, или сдохнуть.

Себастьян Балф Дэнджерфилд надевал кусок шторы в цветок или вязаную салфетку, вместо шарфика и смело шел вперед навстречу дублинской серости, чтобы открыть кредит в очередном местечке. Что же вообще держало на плаву его? То, что он американец, протестант и честный бесчестный человек, пройдоха, но с мечтами. И если сначала мнение о нем у меня было самое неприятное, то к концу произведения поменялось нечто. Если бы человек был таким уж дерьмищем, при том дерьмищем бедным, то почему его никто не покидает в бедности и пороках. Я имею ввиду дружков, они так мать его любят. Это только у Киньяра описывалась такая крепкая дружба, когда человек ноет и ноет и все время говорит о смерти и ноет еще, целый год, а друзья его не покидают. Это впечатляет. С женщинами же было довольно просто. Вот так.

Она бежит по улице,слезы брызжут из ее глаз, и нежный дождик гладит ее волосы. Нет, бегает она совсем неплохо. А я стою у калитки, и на мне ее блузка.

Кто-то там говорил, что Донливи травит одну и ту же байку каждый вечер, и герой, повторенный четырежды, становится неинтересным. А я не знаю. Понятия не имею вообще, но не думаю, что это так уж принципиально фу. А язык вполне, сплав лирики и чернухи смотрится забавно, от этого лирика становится чернушной чернухой, а жесткие короткие фразы обычным повестованием. Эк меня унесло. Кроме того, мне все же импонируют эти заблудшие нищеброды, храни их Оливер.

"Меня мучает жажда. Когда живёшь в Ирландии, то не представляешь жизни без стаканчика-другого живительной влаги. Кому, как не тебе знать, О’Кифи, шельмец! Я уже снёс в ломбард всё барахло, даже открутил зеркало в общественной уборной и выкрал нейлоновый костюмчик нашей квартирантки (целых три фунта!), жаль, что нельзя сдать в ломбард Мэрион с ребёнком. Скорее бы папаша помер, зачем этому старикану деньги? Уж я-то бы нашёл применение его монетам. Кеннет! Ты меня не проведёшь своим мертвячьим взглядом, ну-ка повернись другой стороной, от твоей стекляшки в глазнице у меня в животе колики. Кстаааати, что бы дали в ломбарде за эту штучку? На фунт-другой потянет? Нет? Ну ладно.

Надо что-то делать. Нет, я не предлагаю прям сейчас вот взять и что-то делать. Я о будущем. Проклятая страна! Грязные свиньи и придурковатые богомольцы. Ты видел нашу занюханную квартирку? Давеча я дёрнул за верёвочку в туалете, и на Мэрион и девочку хлынул Ниагарский водопад, испачкал моих принцессочек. Ох, ну и потеха-то, как же Мэрион разозлилась! А я что, это всё проныра Скалли, устроил уборную на втором этаже, не удосужился нормальные трубы проложить, скупердяй. Эх, ну почему, мне, чистокровному американцу, нужно всячески выкручиваться, чтобы добыть здесь хлеб, кров и любовь туземочек. Что, ты говоришь, О’Кифи? От меня воняет? Хм, да, запашок не очень. Есть мыло? Ага, ага… Вот теми обмылками? Ну ладно. Аааааай! Водичка-то не парная, ну ничего страшного, нашего брата так просто за яйца не взять. Ну вот, теперь получше. Слушай, а свежей рубашки у тебя не найдётся? Что? Никакой нет? Ну хорошо, и так сойдёт. Погоди, это что там в углу валяется, неужто… Ах, МакДун, ах он старый развратник. Костюм кенгуру! Всё же лучше, чем та рвань, что на мне. Как я тебе, а? Мужчина хоть куда, да они все будут валяться у моих лап, чтобы я позволил им заглянуть в сумку. Ну что, пошли, промочим горло, прополощем свои древние внутренности. Да ладно, не кипешуй, я знаю, что денег нет. Что? Даже паршивого шиллинга? А ну-ка поищи по карманам. Ах, у тебя там такие дыры, что ищи-свищи, даже свиной окорок и тот выпадет к чертям. Запишут на мой счёт. Запишут-запишут, куда они денутся. Да они сами мне должны! Вот увидишь, стоит мне зайти, так рассыплются в поклонах и подобострастии. «Господин Себастьян, не угодно ли Вам ещё пива?», «Мистер Дэнджерфилд, наши сочные девушки к Вашим услугам, а Вашему другу мы предоставим прыткого мальчика». Ха-ха, да расслабься, О’Кифи, уже и пошутить нельзя? Ты бы завязывал пускать свои гомосячьи слюни, держись меня, вместе мы опылим не одну клумбу этой вечнозелёной страны! Ну кто ж виноват, что ты рыжий, а я похож на аппетитного имбирного человечка. Хотя... неважно, что ты рожей не краше лепрекона, был бы сундучок с монетами. Ой, не ной, и на нашей улице будет праздник, вот увидишь! Я определённо намерен разбогатеть. Когда? Ну, скажем… в конце следующей недели!

Ты видел её? Ну вот та, сейчас повернула налево. Вот это дыни! Хотел бы я погреться на таких сегодня вечерком. Эх, а придётся месить цыплячий задик Мэрион. Нет, она хорошая девушка, я ничего не имею против, но гены подкачали. Мерзкий её папашка, я-то думал, что он богач, а у самого ни гроша за душой. Эх, надо же было так промахнуться… Вот тебе наука, Кеннет, прежде чем совать, хорошенько разузнай размер кошелька папашки.

Так, ну вот, мы пришли. Да не дрейфь, сейчас мы налакаемся всласть, Кеннет, стой! Что ты делаешь? Ааааааааааа…

Где я? М-м-м, тепло и пахнет приятно, давненько я так не шиковал. Жаль, что на свечках сэкономили, темно, хоть глаз выколи. Ой, а стены какие холодные и гладкие. Так, где выход? Выход, где, я вас спрашиваю? Эээээээууууу!!! Ну и эхо, как в бутылке!"

***

В баре было не протолкнуться, то и дело звенели кружки и раздавался весёлый гогот выпивох. Кеннет О’Кифи, худощавый некрасивый янки, сидит во главе небольшого стола и травит байки. Краснорожие парни с испитыми лицами то и дело просили его рассказать в сотый раз очередную историю.

«Не, в итоге всё не так было. Я же вам показывал бутылку из-под его любимого пива "The Ginger Man" с запиской, ну? Себастьян на прощание накорябал. Да она ж у меня где-то была, щас!» Кеннет судорожно похлопывает себя по карманам и в конце концов вытаскивает мятую замусоленную бумажку.

«Вот она!»

А когда я умру, то неплохо было бы, чтобы тело мое разложилось в бочке с черным пивом и чтобы пиво это развезли по всем распивочным Дублина. Интересно, догадаются ли они, что на самом деле это — я?

В своем первом романе Донливи рождает героя, которого будет тащить на пуповине через все свое творчество, меняя лишь его пол, имя и прочие внешние атрибуты. Это некий аристократ, лишенный волею судеб причитавшихся его сословию материальных благ и соответствующего почтения в обществе, но обладающий образованием, воспитанием и голубой кровью. В «Рыжем» - это американский бездельник, проматывающий отцовское состояние и сосланный в итоге папенькой учиться в дублинский университет, вместе с женой и малолетним ребенком. Привыкший пить-гулять, он быстро оказывается у разбитого корыта - высылаемых денег не хватает, а работать он ни физически, ни психически не приспособлен. Далее следует длинная череда событий, напоминающих своей увлекательностью блошиную возню: он бьет жену, уходит из дома, находит любовницу, уходит от неё назад к жене, находит новую и так до бесконечности. При этом пьет, врет, крадет ну и делает все, чтобы достать монету на свою не весёлую житуху. Некое разнообразие в повествование призваны привнести появляющиеся иногда друганы – представители ирландского маргиналитета всех мастей, с которыми герой ведет задушевные разговоры за кружкой пива. Их устами Донливи честно пытается искрометно скабрезничать, витиевато сквернословить и изрекать прописные истины эдакой бесшабашной маскулинности, при этом язык у него вычурный, тяжеловесный. Это могло бы работать, но не работает. Всё однообразно и предсказуемо. В общем, весь роман состоит именно из описания не героических похождений по бабам и по барам одного снулого бича. Донливи еще и с формой экспериментировал (постмодернизм, как же). Повествование может вестись то от третьего лица, то от первого в рамках одного абзаца, при этом сюжет явно закольцовывается. Получается такая однообразная круговерть от бабы к бабе. Возможно, это была одна из идей – ну типа, вечный бег от женщины и вечное возвращение в вожделенное лоно. Донливи, вообще, меня сильно разочаровал. Я в свое время проникся его «Лукоедами», но каждый последующий прочитанный роман был хуже. А хуже всего «Самый сумрачный сезон Сэмюэля С» и «Леди, которая любила чистые туалеты» - Две до безобразия похожие друг на друга никуда не годные чванливые повестюшки. А «Лукоеды» советую – хорошая абсурдистская проза, такая сказочка для взрослых, местами смешная и сюрреалистичная, местами меланхоличная и грустная.