Цитаты из книги Марадентро

Он переплюнул отца. Его неудача наделает еще больше шума, чем конец великого пьяницы Ханса Ван-Яна, правда, никто не станет подниматься на этот каменный выступ, чтобы засвидетельствовать его смерть.

– Тебя, старик, не поджидал внизу сукин сын с винтовкой, – пробормотал он, словно и правда верил, что отец его слышит. – И я добрался сюда не на удобном самолетике, а пешком.

Айза опять улыбнулась, не поднимая глаз, и, когда он собрался встать, жестом остановила его.

– Погодите, – попросила она. – Не уходите. У меня для вас послание.

Он летел, как на крыльях, словно школьник, отпущенный на каникулы, пока в середине дня его не остановила черная каменная громада: она будто выросла из корней деревьев и упиралась в небо, где белые ватные облака, забавляясь, прятали вершину от постороннего глаза – чтобы никто не мог раскрыть ее замечательного секрета.

Она посмотрела на Ксанана с глубоким сочувствием:

– Ты начал уставать от всего этого, не так ли?

– Так же, как и ты. И живым, и мертвым необходимо знать, где мы находимся, а ни ты, ни я этого не знаем.

Нет такого зверя в сельве, который бы причинял больше вреда, чем паника.

— С тех пор как я умер, я знаю, где правда и где ложь, и поэтому не могу иметь мнения.

Айза несколько растерялась, услышав подобное заявление, и не удержалась от замечания:

– Никогда не думала, что яноами способен так себя вести.

– По эту сторону нет яноами или «разумных», только мертвые.

— Шори Камахай-Минаре!

– Шори Камахай-Минаре! – хором повторили остальные туземцы и, поднявшись на ноги, начали постепенно придвигаться ближе, хотя из осторожности держались полукругом в трех метрах от группы чужаков.

Но тут взгляды индейцев остановились на Айзе, по толпе пролетел легкий гул, а шаман, раскрашенный под ягуара, начал медленно подниматься, словно ему стоило огромных усилий выйти из транса.

– Вот где у меня этот уговор! – воскликнул он. – Относительно немца уговора не было, а он еще и стреляет будь здоров. – Он махнул рукой в сторону моста. – Убей его – и я последую за тобой, а пока он будет торчать на том берегу, я с места не сдвинусь!

— Давай вернемся в Трупиал, накидаем карибам барбаско, хватит нам и тех камней, что на дне! А то тут стало больно тоскливо: сельва, реки, неприступная гора, дикари, да в придачу еще и чокнутый фриц. Я сматываюсь!

– Ты останешься! У нас был уговор.

Метис изобразил непристойный жест, поднеся руки к низу живота.

– Или этот тепуй находился севернее, – вмешался один из чернореченцев, до сих пор хранивший молчание. – Я согласен с колумбийцем. Проникнуть на территорию гуайка и влезть по отвесной стене, чтобы проверить, есть ли наверху месторождение, в существование которого я никогда не верил, – это риск, на который я никогда не пойду.

Прошло ведь пятнадцать лет! Как он мог помнить, где находился тепуй – здесь или в двухстах километрах южнее!

– Говорю же вам, что это меня не волнует. Мне жаль, что вы питали какие-то иллюзии, но поймите же, что я и пальцем не шевельну ради любого алмаза на свете.

– Вполне возможно, что река, через которую мы перебрались, – это Верхняя Парагуа, – заметил Золтан Каррас. – А значит, мы сейчас находимся между ней и Карони – там, где, по твоим словам, может находиться месторождение МакКрэйкена.

Аурелия встала не с той ноги, ворчала все утро, и расходилась все больше, пока они не достигли берега широкой и полноводной реки, которую можно было перейти по шаткому висячему мосту, построенному, казалось, исключительно для цирковых канатоходцев.

– Иногда я спрашиваю себя, может, мне выстроить вас в ряд, как в детстве, дать каждому шлепка, а потом всем повернуть домой. Если бы ваш отец был жив!

– Кто знает, что он там ищет!

– Послушай, Сесарео! Венгр отважился вскарабкаться по стене Ауянтепуя, потому что верил – так же как верили мой отец или Джимми Эйнджел, – что месторождение находится на вершине.

– Они не боятся, – уточнил колумбиец. – Они волнуются, потому что не до конца понимают, что мы тут делаем. Ты и правда думаешь, что венгр ищет «Мать алмазов»?

– А что же, если не ее?

— Если вы меня убьете, возможно, это будет к добру, потому что одиночество, голод и насекомые, покрывшие язвами мое тело, того и гляди сведут меня с ума, однако говорю вам, что нахожусь здесь по собственной воле, исполняю приговор, который сам себе вынес, и у меня нет ни золота, ни алмазов.