Книги в огне

Предками боснийских иудеев были евреи, изгнанные из Испании в 1492 г. Одна из таких семей пронесла через всю Европу манускрипт агады 1314 г., сто девять каллиграфически выписанных страниц с поразительными и наивными миниатюрами — книга, чей след обнаружился в 1510 г. в Италии и которая в конечном счете осела в Сараеве. В 1894-м некий малыш Коэн отдал ее своей школьной учительнице за несколько монет, чтобы прокормить родителей. Сегодня она оценивается в «почти миллиард долларов». Поскольку агада является обрядовой книгой библейских историй и молитв, связанных с праздником Песах, этот экземпляр несет отметины непринужденного пользования в ходе ежегодно повторяющихся пирушек; в частности, есть пятна от вина. Книга попала в Национальный музей и стала настолько знаменитой, что, когда войска вермахта вошли в город в апреле 1941-го, командовавший ими генерал лично отправился за драгоценным изданием. Тогдашний служитель, хорват Йоздо Петричевич, ответил ему: «Вчера мы отдали книгу одному из ваших полковников». — «Его имя?» — «Нам запретили спрашивать». Генерал приказал обыскать хранилище, но ему пришлось удовлетвориться сефардской хроникой за пять столетий, которую он конфисковал, как уже сделал в Дубровнике. Хитроумный Йоздо втихомолку доверил агаду другу-мусульманину, имаму провинции, который спрятал ее под камнем на пороге своей мечети, где книга пролежала до конца войны. В конце 1991 г. Кемаль Бакарсич — также мусульманин, но, по его собственным словам, атеист, — тогдашний директор библиотеки Национального музея Боснии, проявил благую инициативу и перенес в надежное место двести пятьдесят тысяч книг — пешим ходом, вместе с коллегами, походившими на «безмолвные тени». Таким образом, сараевская агада оказалась в бронированном подземном сейфе Банка Боснии до первых бомбардировок. Наконец десять лет спустя Национальный музей объявил, что готовится выставить эту чудесную Вечную Книгу, прекрасную эмблему этнического смешения, но также, возможно, детонатор грядущих столкновений: как только вступили в силу Дейтонские соглашения, боснийские сербы заявили свои права на треть этого ценного достояния. Они не требуют, правда, разрубить книгу на три равные части, но хотят, чтобы выставка ежегодно перемещалась в другие этнические столицы: сербскую Баня-Луку и хорватский Мостар.
В результате агада упрятана в Сараеве в специально построенной для нее бронированной камере и доступна взглядам лишь того, кто получит разрешение от трех властей и будет находиться под присмотром трех представителей общины, каждый из которых имеет свой ключ.

25 августа 1992 г. «Солнце потускнело от дыма сожженных книг; над всем городом валил снег из хрупких страниц, превращавшихся в серый пепел. Вы могли поймать одну из них и ощутить ожог, в течение секунды прочесть текст, странный серый негатив на черном фоне, который вдруг остывал, и страница обращалась в пепел в ваших пальцах». В пепел обратились лексикографические труды и личные бумаги Любушека, архив поэта Кранчевича и литературного критика Кржича, дипломатические материалы конца XIX в., когда самые разнообразные канцелярии теснились в Сараеве; исчезли в одной топке сербские и хорватские стеллажи: очевидно, агрессорам было плевать на собственные книги. Вовсе нет, с обезоруживающим юмором заявил сербский националист Радован Караджич, утверждавший, что библиотеку подожгли сами мусульмане, «которые не любят свою архитектуру». Его войска обстреливали город с прицельной, отнюдь не случайной точностью: 17 мая они сровняли с землей Восточный институт, где находились 5475 исламских и древнееврейских рукописей, сотни тысяч документов, иллюстрирующих пять веков османского господства, 10 тысяч турецких, персидских, еврейских и арабских печатных изданий. За что же? А за то, что эти шкафы хранили не только последствия оккупации и символ сосуществования, но и свидетельства того, что на протяжении веков бесчисленные славяне выбрали обращение в ислам и мирную жизнь в Боснии.

Куба. Летом 2001 г. небольшая группа библиотекарей обратилась с злокозненной просьбой дать почитать хоть какую-нибудь книгу Джорджа Оруэлла. Единственные три экземпляра трех разных изданий находились в Национальной библиотеке, где им ответили, что это невозможно: поскольку директор собирается написать статью об этом писателе, он держит его произведения в своем кабинете. Куба находится на вершине прогресса: единственным сервером Интернета является государство.
Более сорока лет назад Фидель Кастро уже высказал интеллектуалам то, что им следует знать: «Внутри революции — всё. За пределами революции — ничего!» О результатах можно судить по книжным магазинам и трем миллионам томов в библиотеках: известная вселенная ограничивается в основном жизнью и деятельностью Эрнесто Гевары, а также его политических сподвижников. В ноябре 1999 г., шепотом рассказывает один из местных журналистов, сотни изданий, подаренных Испанией, были уничтожены сразу по прибытии.
Нынешняя власть в начале правления совершила очень серьезную ошибку, научив всех кубинцев читать и писать. Вот они и пользуются этим. Как следствие, возникла целая сеть любительских библиотек, которые неведомо каким образом ухитряются доставать и втихомолку выдавать книги на дом — с большим риском для собственной безопасности. Несмотря на преследования, изъятия и тюремные сроки, таких несознательных людей было восемнадцать в 1999-м и около шестидесяти в 2003 г.

...по приказу Министерства культуры в мае 1966 г. ... По общим оценкам, примерно половина библиотек в больших городах оставались закрытыми от трех до шести лет, будучи недоступны как читателям, так и хулиганам. Некоторые продолжали работать, как говорят, в виде приманки: департамент западных печатных изданий поджидал неосторожного человека, пожелавшего заказать иностранную книгу, чтобы немедленно донести на него. Но здесь точные данные отсутствуют: этот период китайской истории является запретной темой, и по-прежнему невозможно разговорить последних его свидетелей, которых с каждым днем становится все меньше и меньше.

Хотя солдатикам Мао было разрешено уничтожать любые издания, попавшиеся им под руку — архивы, древние или иностранные книги, каллиграфические шедевры и прочие, все-таки под руку им попало не все. С одной стороны, эти оболваненные толпы иногда позволяли вовлечь себя в идеологическую дискуссию, которая мешала им сразу приступить к делу, как это произошло однажды в Пекине; библиотекари, полностью одобрив их намерения, начали скандировать лозунги, радостно повторяя «Да, мы выявим все скверные издания!», что дало время для сокрытия книг. В другой раз одному хранителю пришла в голову мысль направить эту буйную энергию в иное русло: он предложил создать зал «Документальных свидетельств культурной революции», куда молодые люди ревностно натащили двести тридцать ящиков брошюр, изданных между сентябрем 1966-го и августом 1968 г. Сходным образом, когда знаменитая библиотека в Сюйцзяхуэе (на шанхайском диалекте произносится Цзыкавэй) с ее двухсоттысячным фондом иезуитских изданий была в 1966 г. атакована злобной бандой, которая перед этим разграбила соседнюю школу, затем церковь и сожгла все найденные там книги, персонал встал в дверях и перед окнами, защищая свое заведение казуистическими доводами (эти служащие потом подверглись преследованиям, некоторые были убиты, однако в промежутке собрание удалось поместить в надежное место).

В Лушани, в Цзянси, красные охранники устраивают свою казарму в библиотеке: служащие меняют профессию, книги складируются в сырых сараях, где ими начинают лакомиться разные насекомые; когда запах плесени станет невыносимым, их сожгут. Равным образом, вполне можно прочесть свидетельства бывших красных охранников, например, такое: «Имелись там в основном идолы и книги; все книги — желтые, черные, вредоносные — были конфискованы в городских библиотеках в начале июля и сложены во Дворце культуры трудящихся. В большинстве своем это были старые, переплетенные вручную книги. «Золотой лотос», «Сон в красном тереме», «Речные заводи», «Троецарствие», «Истории, рассказанные в рабочем кабинете» — все подлежали сожжению. В седьмом часу на эту груду вылили пятьдесят литров керосина, а затем подожгли. Пламя поднялось до высоты второго этажа… Пламя классовой борьбы никогда не погаснет».

Мао Цзэдун... В 1950 г. впервые состоялось сожжение книг, объявленных реакционными и враждебными народу. «Свидетельство слабости», — благородно негодует «Нью-Йорк тайме». Но пока эти аутодафе отличаются робостью и не слишком афишируются. С 1963 г. Мао обретает мощную поддержку со стороны своей супруги Цзян Цин, которой он доверил руководство культурой, поскольку в свое время она была актрисой: научные периодические издания и прочие университетские публикации последовательно уничтожаются. Лейтмотив ее выступлений: «Лучше неграмотные трудящиеся, чем образованные эксплуататоры». На одном из собраний библиотекарей она утверждает: «Культуру периода между Возрождением и культурной революцией в Китае следует признать абсолютно негодной». Ее опасный приспешник Чжан Чуныдяо провозглашает в библиотеке Шанхая: «Из миллионов находящихся здесь книг нужно сохранить только две полки». Яо Вэньюань, еще один незабвенный член «четверки»: «Получающий знания превращается в буржуа!» И вот обладателя книжного собрания в ослином колпаке волокут на улицу, где осыпают оскорблениями, избивают на глазах у зевак, пока он не кается в своих прегрешениях, и посылают на самую черную работу к ликующим крестьянам, перед которыми он должен каждое утро объявлять себя преступником, если хочет получить еду.

«Величайшая катастрофа века в мире библиотек» (неизвестно, какое жюри присуждает пальму первенства) произошла в Академии наук СССР в 1988 г.
Случилось это в воскресенье, в 8 вечера, 14 февраля. Пожар начался на четвертом этаже, в зале периодики. Когда его удалось потушить ближе к ночи на следующий день, четыреста тысяч изданий превратились в пепел, три миллиона шестьсот тысяч других были безнадежно повреждены водой, чрезмерно высокой температурой и дымом. Очень скоро библиотекари выяснили, что фонд Баер (коллекция зарубежных научных трудов) большей частью погиб; остальное состояло в основном из изданий, восходящих часто к XVII в. На русских, великих любителей книги, все это подействовало ужасающим образом. Но еще больше событие травмировало тех, кто сохранял иллюзию совершенства государства.
Первым откликом была краткая заметка, появившаяся три дня спустя на четвертой полосе газеты «Советская Россия», которая упоминала в связи с этим аномальное количество пожаров на Васильевском острове, где сосредоточены университетские здания и государственные учреждения, заполненные безалаберными чиновниками. В солидной статье, появившейся на следующий день, директор библиотеки Владимир Филов вполне по-советски заявил, что сгорело лишь несколько журнальных подшивок и, быть может, малая часть книг, преимущественно тридцатых годов. Времена менялись, деревянный язык дал трещину: через несколько часов одновременно распространились известия, что этот человек внезапно оказался в больнице по состоянию здоровья и что его подчиненные не сочли нужным попросить помощи или совета у находившейся рядом Национальной библиотеки — зато они успели заказать бульдозер, чтобы выгрести остатки книг вместе со строительным мусором. Сбежавшаяся толпа полезла через решетки, чтобы помешать этому, невзирая на заверения перетрусивших организаторов, что ничего спасать не нужно. Тогда водитель бульдозера выдернул ключ зажигания и перешел на сторону народа, словно восставший броненосец «Потемкин».
Затем последовал переданный по радио призыв: все жители будущего экс-Ленинграда приглашались к сотрудничеству — сушить книги у себя дома на бельевых веревках; 800 тысяч изданий (согласно другой версии, только 600 тысяч) были таким образом возвращены библиотеке, а один из вице-президентов Академии наук проявил неслыханную инициативу, предложив обратиться за помощью к американским библиотекарям, которые двумя годами ранее пережили сходное бедствие в Лос-Анджелесе.

...в январе 1942 г. создано подразделение, грабящее даже бедняков: M-Акция, или «Мебель-Акция», призванная забирать имущество «евреев, которые уже бежали или собираются уезжать», в Голландии, Бельгии, Люксембурге и Франции. Руководит всем этим некий барон Курт фон Бер, который очень рано стал позором семьи; он держал антикварный магазин на проспекте Токио, а теперь носит фантастические мундиры и на два года бронирует каждый вечер столик «У Максима». Настоящий «военный мародер», по свидетельству узника Марселя Лоба, которого заставили сортировать книги; барон хвастался, что опустошил 69619 квартир (38 тысяч в Париже), в которых не осталось даже листка бумаги или начатой бутылки молока.
В Париже это имущество свозилось в «лагерь Аустерлиц», пятиэтажное здание, расположенное по адресу: набережная Гар, 43 — четыреста узников из лагеря Дранси сортировали здесь рояли, драгоценности, посуду, игрушки и т. п. Здесь были «стенды всякого сорта, казалось, что находишься в Галери Лафайет»; время от времени «эти господа заходили выбрать подарок для любовницы, просили его красиво упаковать или же оставляли адрес для доставки. И часто случалось, что узники сгружали из грузовиков собственные вещи», как рассказывал один свидетель на процессе Эйхмана. Там, по всей вероятности, находились книжные собрания немецкого политика Норберта Маркса, Марка Блока и сына Эмиля Дюркхейма, возможно, рядом с «469 килограммами» из библиотеки Вальтера Беньямина, захваченной на улице Домбаль, когда писатель устремился в бегство навстречу смерти. Актер Робер Манюэль, который также был «библиотекарем» в Аустерлице, видел, как пришла и исчезла его замечательная коллекция театральных брошюр XIX в., наряду с библиотеками Гюстава Коэна, Фернана Вормса (весь каталог Лемера) и Рене Блюма; ему приходилось сортировать до 15 999 книг за неделю: самые красивые свозились в большой гараж по адресу: улица Ришелье, 104; там свой отбор производил издательский дом Вердье-Дюфур, все прочее отправлялось на переработку. Узники также прибегали к актам систематического саботажа: одна женщина рассказывает, что она разбивала молотком деку, чтобы навсегда испортить звучание рояля или фортепьяно...

Иоганн Похл... Этот эксперт, получивший специальное образование в Иерусалиме, рыщет по Европе, чтобы лично отобрать лучшие книги в еврейских библиотеках для Института изучения еврейства; он плачется, что другие офицеры, стоит ему отвернуться, хватаются лишь за красивые переплеты. Вот он в Вильнюсе, где только 20 тысяч изданий из трехсот синагог привлекают его внимание; остальные 80 тысяч идут на переработку. А вот в Салониках, гнезде библиофилов и издателей с той поры, как дон Гедалия в 1513 г. основал здесь свой дом по выпуску книг на древнееврейском и на ладино[41]. Почти пять веков этот город был потаенным Иерусалимом, с согласия османских султанов. Несмотря на семь грандиозных пожаров, уничтоживших легендарные собрания, издатели во множестве имеют древние Пятикнижия, Хаггадот и Махзорим, рукописные свитки с миниатюрами, а также иудео-испанские романы и другие сборники «Комплас»[42] времен первопечатников. Герр доктор Похл одаряет инструкциями и доверием мудро подобранную команду, куда входят поэт, полицейский и армянский переводчик. Добыча: еще десять тысяч первоклассных экземпляров; направление: Франкфурт.

Похл делает своим лозунгом «Judenforschung ohne Juden» мечту Розенберга: еврейские исследования без евреев. Благодаря их усилиям в Познани, Берлине и Франкфурте собрана самая грандиозная из когда-либо существовавших коллекция древнееврейских текстов и материалов по истории еврейского мира. Созданная посредством конфискаций и истребления владельцев, не каталогизированная должным образом и толком не размещенная, эта нечеловеческая библиотека окажется совершенно бесполезной и вскоре будет частично уничтожена бомбардировками, заново разграблена.

...1939 г. Польша... Brandkommandos (пожарные отряды) прекрасно знали, что делают, когда поджигали синагоги в Бедзине и Познани, вместе с их книгами, как в Люблине: «Для нас было особой честью уничтожить талмудическую академию… мы выкинули гигантскую библиотеку на улицу и перевезли на рыночную площадь, чтобы развести там костер, который горел двадцать часов. Евреи Люблина окружили его со всех сторон и горько плакали, почти оглушив нас своими воплями. Мы пригласили военный оркестр, и музыка вкупе с радостным гомоном солдат подавила рыдания евреев». В другом месте солдаты с надеждой ждут, когда какой-нибудь раввин попытается спасти свою бессмертную Тору, чтобы застрелить его и бросить их вместе в костер.