Те, кто уходит, и те, кто остается

Она не переносит моих удач, в ужасе думала я, она хочет, чтобы я всегда была рядом, слушала бы её, помогала ей и участвовала в её жалких войнах против квартала.

Эти двое, думала я, лучшее, что есть в нашем квартале. Может, Лила и права: им стоит туда вернуться.

Нет, мы по-прежнему мы, а они - это они.

- Мы ещё в детстве договорились: из нас двоих плохая девчонка - это я.

Кроме того, из головы не шла сцена нашей последней встречи - как она стояла в заводском дворе у костра, в котором горели страницы "Голубой феи", - вот оно, прощание с остатками детства, подтверждение того, что наши пути разошлись.

Может, я сама во всем виновата? Виновата моя ограниченность? Если я за что-то берусь, то концентрируюсь на чем-то одном, а об остальном напрочь забываю.

A community that finds it natural to suffocate with the care of home and children so many women’s intellectual energies is its own enemy and doesn’t realize it.

Я была погружена в себя, в свою плоть, что казалось мне не только единственно возможным способом существования, но и единственным, ради чего вообще стоило жить.

Где тот порог, за которым плохие деньги становятся хорошими, и наоборот?

— Это все, конечно, очень увлекательно, только вот если, как ты утверждаешь, эта машина сможет выполнять работу людей, сколько профессий пропадет! На «Фиате» и так уже сваркой занимаются роботы, а тут — сколько рабочих мест мы потеряем!
Энцо сначала согласился с ним, потом как будто передумал и наконец остановился на единственном мнении, которое считал авторитетным:
— Лина говорит, что это хорошо: унизительные профессии, как и те, от которых только глупеют, должны исчезнуть.

Но, если честно, что значила для меня политика, классовая борьба и так далее? Я просто хотела не ударить в грязь лицом перед мужчинами, всегда быть на высоте. На высоте чего? На высоте их ума, часто оборачивающегося совершенной глупостью.

они <...> раздают листки, напечатанные мелким шрифтом, людям, которые и читать-то толком не умеют и не собираются утруждать себя этим, потому что знают про то, что там написано, не понаслышке, а живут в этом каждый день и могут сами порассказать много чего похлеще, но молчат и будут молчать, потому что не принадлежат себе и не верят, что кто-нибудь когда-нибудь их услышит.

Мир все ещё держится, но если он упадёт, то точно разобьется.

Я очень люблю его, размышляла Лила, но люблю ли я его таким, какой он есть?

Откровенность не чужда хорошей литературе и подлинному искусству слова, что вовсе не делает их скабрёзными.

Болен был не наш квартал и не Неаполь, а весь земной шар, вся вселенная, все вселенные, сколько ни есть их на свете.

What did I care anymore about his political opinions, about Pasquale and Nadia, about the death of Ulrike Meinhof, the birth of the Socialist Republic of Vietnam, the electoral advances of the Communist Party? The world had retreated. I felt sunk inside myself, inside my flesh, which seemed to me not only the sole dwelling possible but also the only material for which it was worthwhile to struggle.

I seemed tranquil but I was extremely agitated, my face hurt with the effort of smiling.

Each of us narrates our life as it suits us.