Те, кто уходит, и те, кто остается

Я страдала, понимая, что все вокруг рушится словно под действием неистовых подземных толчков – все, что я привыкла считать незыблемыми условиями жизни и работы, внезапно зашаталось. Я читала, но чтение теперь сводилось к простому узнаванию букв, складывающихся в слова, – смысл написанного от меня ускользал.

Я чувствовала себя всеми покинутой, но в то же время была уверена, что я это заслужила: я не могла обеспечить безмятежную жизнь собственному ребенку. Мне становилось все страшнее. Организм отторгал роль матери, но я стискивала зубы и продолжала делать то, что должна была делать.

«Ты ведешь себя так, – корила я его, – как будто все студенты одинаковы, но нельзя ждать от людей равных...»

— По-моему, она ненормальная.
— Нет, это просто боль.
— Да она даже ни разу не заплакала.
— Слёзы и боль не одно и то же.
— А как узнать, что человеку больно, если он не плачет?
— Когда больнее всего, сил плакать нет.

В этом мужском стремлении учить нас есть что-то глубоко неправильное.

Колесо фортуны крутится: вчера ты был наверху, а сегодня оказался внизу.

Все мужчины, и добрые, и злые, уверены, что за любой подвиг им полагается место в иконостасе, как святому Георгию, сразившему змея.

Казалось, город вынашивал в своих недрах злобу, которая никак не могла вырваться наружу и разъедала его изнутри.

Мне очень страшно, – прошептал он, – но я не могу представить себе жизнь без тебя.

...я любила ее все больше и не могла ненавидеть. Но пустота, которая оставалась после того, как она в очередной раз уворачивалась от меня, была невыносима.

Это совсем другой Неаполь, но что я о нем знаю? Ничего. Мне никогда в нем не жить, ни мне, ни Дженнаро. Так пусть он рухнет, пусть его пожрет огонь и засыплет пепел, пусть его затопит горящая лава!

Ты очень часто используешь слова «настоящее» и «по-настоящему», и в разговоре, и когда пишешь. А еще говоришь «вдруг». Только вот когда это люди говорили что-то по-настоящему и когда хоть что-нибудь случалось вдруг?

Лила, думала я, нарочно гонит прочь все чувства и эмоции. Если я все упорнее искала инструмент, с помощью которого могла бы разобраться в себе, то она все старательнее от себя пряталась. Чем настойчивее я вызывала ее на откровенность, тем глубже она уходила в тень. Так полная луна скрывается за лесом, маскируя свой лик за ветками деревьев.

Мне подумалось, что страсть, разгоревшаяся на Искье, ночь любви в Форио, тайные свидания на пьяцца Мартири, беременность Лилы обесцветились и превратились в детали механизма, который Нино, покинув Неаполь, пустил в ход с Сильвией и неизвестно со сколькими еще девушками.

Мой ответ она проигнорировала. Ей, как обычно, казалось, что она может входить в мою жизнь и выходить из неё, когда захочет, ни о чем не беспокоят, как будто мы с ней по-прежнему были одно и не было нужды спрашивать: "Как дела? Чем занимаешься? Не побеспокою?"

Ах, Лену-у, что же с нами со всеми творится? Мы как трубы, в которых вода замёрзла. Что за паршивая штука - голова, вечно она всем недовольная. Помнишь, что мы сделали с моим свадебным фото? Я хочу и дальше продолжать в том же духе. Придёт день, когда я превращусь в сплошную блок-схему, перфорированную магнитную ленту, и никто меня больше не найдёт.

Он сказал, что никакая она мне не подруга и что она меня ненавидит. Да, она очень умна и обворожительна, но свой ум она использует не во благо, а во зло; у неё злобная душа, способная сеять только раздора и ненависть к жизни, а потому её очарование отталкивает: оно поработать и служит разрушению. Вот так.

Я чувствовала, что меня затягивает в какой-то отвратительный механизм, и не могла проглотить ни кусочка.