Ларе-и-т'аэ

Лето едва перевалило на последнюю свою треть, и в воздухе не ощущалось никакого, даже самого незаметного дыхания осени - вот разве только рассвет вступал в свои права по-осеннему медлительно. В его неторопливых лучах розовели смущенным румянцем крутобокие яблоки. Смущались они, очевидно, неожиданного соседства: совсем рядом с яблоками торчали из листвы две заспанные, но исполненные энтузиазма физиономии. Ладно, хоть Аркье нашел себе заделье - в последнюю минуту вновь проверить, в порядке ли лошади... в который уже раз за утро. Зато Ниест и Лэккеан честь-честью расселись на ветке, словно именно там и полагается сидеть юным многообещающим эльфам перед самым отбытием посольства.

Талле, я твой должник в этой и в той жизни. За ту любовь, которую ты так щедро даришь эттармскому королю... горькую любовь, ибо ради нее ты отказалась от материнства... за твои сильные руки, раз за разом оттаскивающие Трейгарта от края, за которым нет ничего, одно лишь безумие. За то, что ты умеешь любить и сражаться, не требуя взамен ни счастья, ни победы. А еще я должен суланскому лису Сейгдену - за то, что он помог тебе стать такой. Эттармские волки всегда платят свои долги. Та часть моей жизни, что не принадлежит моему истерзанному проклятием королю, принадлежит вам.

Где-то там, в дальнем конце улицы пели трубы. Их голоса золотыми стрелами летели ввысь, и небесная синева распахивалась им навстречу. Теплый ветерок ласково касался лица, и слезы под его нежным касанием высыхали сами собой. Нет никакой нужды утирать их платком. Да женщина, стоящая возле окна, и вовсе позабыла о белоснежном кусочке шелка, судорожно зажатом в правой руке. Ей не было до него никакого дела. Только одно ее сейчас и занимало: пение труб, предвещавшее скорый отъезд короля - золотое, как поздняя осень.

В отличие от его уезжающего величества короля Иргитера, Энги не обманывался ни трепетом жены, ни ее слезами. Уж он-то знал: соленые дорожки на щеках Нериаль - это слезы счастья. От горя Нериаль не плакала никогда. Во всяком случае, с тех пор, как их старший сын был казнен по обвинению в непочтительности к королевской особе, так и не дожив до своей пятнадцатой весны.

• Поверить не могу... - шептала Нериаль, комкая ни в чем не повинный платок. - Он ведь и в самом деле уезжает... да благословят боги найлисского мальчика!

Карта ожила - словно бы распластанные по пергаменту образы вновь обрели плоть.
Медленно воздвиглись из недр рисунка Пограничные Горы; их головы забелели искристым снегом, темные каменные плечи оделись кудрявым бархатом леса. Медленно, как если бы спросонок, разлилась по степи слегка тронутая уже легкой желтизной предосенняя зелень высокотравья. Неслышно вздохнула сахарная белизна известковых скал Сулана, задумчиво нахмурились прибрежные дюны Юльма. На речных волнах заплясал переменчивый своенравный блеск. Крохотные города вздергивали кверху башенные зубцы, выблескивали огоньками обливной черепицы, тыкали в небо острыми шпилями. И совсем уже крохотными, едва различимыми огоньками высверкивали изредка доспехи пограничных разъездов.

- Как жаль, что мы не в степи, а старые времена миновали, - медленно произнес Лерметт. - Вдвоем-то всегда можно договориться... а вот вчетвером трудновато.
Вчетвером? О Каменные Сестры - да что это он такое несет? Неужели... нет, конечно, нет. Не может такой воин, как Лерметт, рехнуться от вида нескольких капель крови.

• Где ты тут видишь четверых?
• Здесь, - усмехнулся Лерметт. - Сам посчитай - Лерметт, Аннехара, великий аргин великой степи и король Найлисса. А если учесть что последней парочке еще и трех лет на двоих не исполнилось... они так мало умеют, зато постоянно суются под руку.

• И ведь эти двое ни слова не скажут в простоте, а все с умыслом, все с расчетом, - вздохнул Лерметт.
• Так оно у королей и ведется, - задумчиво молвил Аннехара. - Душа просит одного, а долг - совсем другого.
• Если бы! - Лерметт аж привскочил от возбуждения. - Это бы как раз не беда, а только боль. Нет, они хотят одного и того же - но разными голосами. Я ведь сейчас от всей души говорю - а король во мне вторит. Да еще приговаривает: правильно, молодец, давай так и дальше, говори, пускай Аннехара успокоится, пускай окончательно уверится в твоей искренности, тогда тебе легче будет его уговорить... ни одно мое слово не свободно от умысла, ни одно движение! Я думал, что еще принцем к этому привык, да и послу испытывать подобное не впервой. Но когда я стал королем... от этого двоения ума лишиться можно! А ведь нам и вправду нужно договориться... и как же мне все это вместить?

• Как вместить? - усмехнулся Аннехара, и великий аргин усмехнулся вместе с ним. - На мне не осталось даже шрама - значит, твое прощение было полным. Скажи, который из вас меня простил?
• Оба, - не задумываясь, ответил Лерметт.
• Вот тебе и ответ. Ты уже вместил. И не только тогда, когда ладонь прикладывал, а и когда отвечал тоже. Ответ не в том, что произнесли твои губы, а в том, что они произнесли это, не задумываясь. Каким бы ни был умысел, но правит им твоя душа, и никак иначе.