Хризантема и меч

Когда ребенок при-ближается к школьному возрасту, используют метод «исцеления». Если у маленького мальчика случаются вспышки раздражения или он не слушается и шумит, мать может взять его в синтоистский или буддийский храм. Позиция матери выражается так: «Мы пойдем за помощью». Зачастую это долгая процедура, и ис-целяющий священник серьезно говорит с мальчиком, расспрашивая о дне его рождения и его бедах. Он уединяется для молитвы и возвращается, чтобы обья-вить об исцелении, иногда демонстрируя изгнанную порчу в виде червя или насекомого. Он очищает ребенка и отправляет домой чистым. Японцы говорят, что на «некоторое время этого хватает». Даже самое строгое наказание, полученное японским ребенком, рассматривается как «лекарство». Оно заключается в сжигании маленькой кучки растертых в порошок листьев определенного растения — мокса - на коже ребенка. После этого на всю жизнь остается шрам.

Прижигание с помощью мокса - это старое и широко распространенное в Восточной Азии средство для снятия разного рода болей, известное и в Японии. Его можно применять также для лечения приступов ярости и упрямства. Маленького мальчика шести-семи лет таким способом могут вылечить его мать и бабушка. В трудном случае можно провести процедуру дважды, но, разумеется, очень редко мокса против порчи используется в третий раз. Она не является наказанием вроде: «Я отшлепаю тебя, если ты это сделаешь». Но это гораздо больнее, чем шлепки, и ребенок усваива-ет, что безнаказанно капризничать нельзя.

Духовная подготовка должна была нести достовер-ность внутри самой себя. Человек мог быть связан с учителем, но учитель не «учил» в западном смысле, потому что ничто из того, что послушник узнавал из любого внешнего источника, не имело никакого смысла. Учитель мог вести с новичком беседы, но при этом не стремился мягко направить его в новую интеллектуальную сферу. Считалось, что наибольшую помощь учитель окажет, если будет как можно более грубым. Если он без предупреждения разбивал чашку с чаем, которую послушник нес к губам, или ставил ему подножку, или бил по костяшкам пальцев медным прутом, шок мог вызвать в послушнике внезапное прозрение, прорывающееся сквозь его самодовольст-во.

Излюбленной техникой, направленной на побуждение послушника к такой отчаянной попытке «осо-знать», были коаны, буквально — «задачи». Гово-рят, что существует тысяча семьсот таких задач, и в книгах анекдотов обычно встречаются рассказы о че-ловеке, посвятившем решению одной из них семь лет.

Подразумевается, что такие задачи не имеют рацио-нального решения. Одна из них — «представить себе хлопок одной ладони», другая — «почувствовать тоску по своей матери до зачатия». Есть еще и такие:

«Кто носит безжизненное тело человека?», «Кто идет мне навстречу?», «Все вещи возвращаются в Одно; куда возвращается это Одно?». Такие дзэнские задачи использовались в Китае еще до XII-XIII столе-тий, и японцы вместе с культом усвоили эти методы.

Однако на континенте они не сохранились, а в Японии стали наиболее важным способом обретения «ма-стерства». Пособия по дзэн относятся к ним со всей серьезностью. «В коане заключена жизненная дилем-ма». Человек, который размышляет над одним из них, — говорят они, — заходит в тупик как «крыса, загнанная в угол», он чувствует себя так, будто «рас-каленный докрасна железный шарик застрял у него в горле», как «комар, пытающийся укусить железную болванку». Он превосходит самого себя и удваивает усилия. Наконец завеса «наблюдающего я», находящегося между его умом и задачей, спадает: с быстротой молнии они — ум и задача — приходят в согла-сие. Он «осознает».

В результате таких запредельных умственных усилий обретаются великие истины, после чего их поиск в случайных книгах представляется сущей бессмысли-цей. Например, Нангаку восемь лет провел над зада-чей: «Кто идет мне навстречу?» и наконец понял ее.

Свое понимание он выразил так: «Даже если кто-то утверждает, что в этом что-то есть, он упускает це-лое».

Йога в Индии - это культ крайнего аскетизма.

Это путь освобождения из круга перевоплощений.

Человек не может победить человеческие желания, кроме как посредством такого освобождения - ни-рваны. Эти желания устраняются воздержанием, изгнанием и самоистязанием. Такими средствами человек может достичь святости и стяжать духовность в единении с божеством. Иога — это путь отказа от мира плоти и избегание жерновов человеческой тщеты. Это также путь овладения духовными силами. Путешествие к цели быстрее всего достигается через крайний аскетизм.

Такая философия в Японии неприемлема. Даже будучи великой буддийской страной, она не сделала предметом веры своего народа идею переселения душ и нирваны. Эти доктрины персонально принимают не-которые буддийские священники, но они никогда не оказывали влияния на народную жизнь и образ мыс-ли. В Японии не принято жалеть животных, в том числе насекомых, на основании того, что в них пересе-лились человеческие души, и японские обряды, связанные со смертью и рождением, не несут в себе следов представлений о круге реинкарнации. Переселение душ не укладывается в японский образ мысли.

Также и идея нирваны, которая не только ничего не значит для публики в целом, но само духовенство изменяет ее до неузнаваемости. Ученые-теологи заявля-ют, что человек, достигший «просветления» (сато-ри), впадает в нирвану; нирвана присутствует здесь и сейчас, в данный момент, и человек «видит нирвану» в сосне и дикой птице. Японцев никогда не интересо-вали легенды о загробном мире. Их мифология рас-сказывает о богах, но никогда — о душах умерших.

Они даже отбросили буддийские идеи о различных вознаграждениях и наказаниях после смерти. Любой человек, вплоть до последнего крестьянина, когда умирает — становится буддой; само слово, которым

называются фамильные мемориальные таблички в домашнем алтаре, — «будды». Ни одна буддийская страна не пользуется такой терминологией. И если народ столь дерзновенно говорит о своих мертвых, вполне понятно, что он не считает столь уж недости-жимой такую цель, как нирвана. Человек, который все равно станет буддой, не нуждается в такой задаче, как достижение абсолютного небытия посредством умершвления плоти в течение всей жизни.

Столь же чужда Японии доктрина о том, что плоть и дух непримиримы. Иога является техникой избавления от желаний, а желание гнездится в плоти. Но для японцев это не догма. «Человеческие чувства» — не от лукавого, и мудрость состоит в том, чтобы не отказывать себе в чувственных радостях. Единственное исключение - жертвовать ими в пользу серьезных жизненных обязанностей. Это положение доведено до логического завершения в японской трактовке культа йоги: из него самоистязание не только исключено, но этот культ в Японии вообще не связан с аскетизмом.

Даже «просветленные», хоть их и называют отшель-никами, обычно с комфортом устраиваются вместе с женами и детьми в своих приютах, расположенных в живописных местах на лоне природы. Жизнь вместе с женой и, следовательно, даже рождение детей рас-сматривались как вполне совместимые со святостью.* В самой популярной из всех буддийских сект священники обязательно женятся и содержат семью; Японии нелегко принять теорию о том, что дух и плоть несо-вместимы. Святость «просветленных» состояла в их медитативной самодисциплине и простоте жизни. Она не требовала носить грязную одежду и закрывать глаза на красоты природы и не внимать прекрасным звукам струнных инструментов. Их святые могли посвя-Дать свое время сочинению изысканных стихов, ритуалу чайной церемонии, «любованию» луной и цве-тущей вишней. Культ дзэн даже учит своих последователей избегать «трех недостатков: недостатка одеж-ды, пищи и сна».

Конечный догмат философии йоги, состоящий в том, что мистические практики приводят практикующего к экстатическому единению с Вселенной, также чужда Японии. Где бы в мире ни применялись подоб-ные практики — первобытными народами или му-сульманскими дервишами, индийскими йогами или средневековыми христианами, - те, кто ими зани-мался, почти единодушно соглашались, независимо от символа своей веры, что обретали «единство с бо-жеством», испытывали экстаз «не от мира сего». В японских мистических практиках нет мистицизма.

Это не значит, что японцы не испытывают транса.

Они могут его испытывать, но даже транс они рассматривают как средство, которое помогает человеку «сосредоточиться». Они не описывают его как состояние экстаза. Культ дзэн даже не утверждает, по-добно мистикам других стран, что в состоянии транса отключаются пять чувств; наоборот, они говорят, что этой практикой все «шесть» чувств приходят в состояние чрезвычайной остроты. Шестое чувство заклю-чается в уме, и тренировкой достигается его верховенство над обычными пятью, но вкусовые ощущения, осязание, зрение, обоняние и слух во время транса тренируются особо. Одно из упражнений секты дзэн - воспринимать неслышные шаги, чтобы в точности улавливать перемещение из одного места в другое, или обонять дразнящие запахи пищи — специально принесенной — не прерывая транса. Обоняние, зрение, слух, осязание и вкус «помогают шестому чувст-ву», и человек учится в этом состоянии сохранять «бдительность всех чувств».

Такого рода тренировка очень необычна для куль-тов, связанных с экстрасенсорным опытом. Практикующий дзэн даже в трансе не пытается выйти за собственные пределы, но в соответствии с фразой, которой Ницше характеризует древних греков, «остает-ся тем, кто он есть и сохраняет свое гражданское имя». Среди высказываний великих буддийских учителей Японии существует много живых примеров такого видения вещей. Одно из лучших принадлежит Догэну, великому основателю школы дзэн сото, которая с XIII века остается крупнейшей и наиболее влия-тельной из дзэнских школ. В отношении собственного просветления (сатори) он сказал: «Я постиг только то, что мои глаза расположены горизонтально, а нос вертикально. ... Нет никакой тайны (в дзэнском опы-те). Время течет как всегда, солнце встает на востоке, а луна заходит на западе».! В дзэнских текстах также не допускается, будто опыт транса наделяет иной си-лой, чем та, что обретается человеком в ходе самодис-циплины: «Иога утверждает, что посредством медита-ции развиваются сверхъестественные способности, - пишет японский буддист, — но дзэн не делает подоб-ных абсурдных заявлений».?

Таким образом, японцы не принимают в расчет до-пущения, на которых йога покоится в Индии. Японцы со своей горячей любовью к завершенности, напоми-нающей ту, которая была свойственна древним гре-кам, понимают практические методы йоги как самосо-вершенствование — средство, которым человек может достичь такого «мастерства», когда между ним и его действием «не существует разрыва даже в толщину волоска». Это — тренировка в эффективности и уверенности человека в своих силах. Ему воздается здесь-и-теперь, поскольку он приобретает способ-ность совладать с любой ситуацией при наиболее эф-фективной трате сил — ни больше ни меньше, — и в противном случае это дает ему возможность управлять своим своенравным умом, так что ни физическая угроза извне, ни страсть изнутри не могут вышибить его из седла.

Естественно, что такая подготовка столь же неоце-нима для воина, как и для священника, и именно японские воины сделали дзэн своим культом. Трудно найти где-либо, кроме Японии, мистическую практи-ку, которой занимаются не ради достижения — в качестве вознаграждения - мистического состояния, принятую среди воинов для тренировки в рукопашном бою. Однако так было начиная с самого раннего периода распространения дзэн в Японии. Великая книга японского основателя культа дзэн Эйсая в

XII столетии называлась «Защита государства посредством распространения дзэн», и с тех пор дзэн готовил воинов, политиков, фехтовальщиков и студентов университетов к достижению вполне земных целей. Как говорит сэр Чарльз Элиот, ничто из истории культа дзэн в Китае не предвещало того буду-щего, которое ожидало его в качестве японской военной дисциплины. «Дзэн стал столь же решительно японским, как чайная церемония или театр Но. Можно было бы предположить, что в такой неспокойный период, как XII и XIII века, созерцательная и мисти-ческая доктрины, ищущие истину не в священных тек-стах, но в непосредственном опыте человеческого духа, расцветут в тихих монастырских заводях среди тех, кто укрылся от мирских бурь, но вовсе не то, что она будет принята в качестве главного принципа жизни воинского сословия. Однако случилось именно так».

Самодисциплина «укрепляет нутро». Она улучшает контроль человека над собственной жизнью и очищает «тело от ржавчины». Человек превращается в сверкающий острый меч.

Мастерство заключается в том, что оно соответствует определенному опыту — светскому или религиозно-му, — когда «не существует разрыва, даже в толщину волоска», между волей человека и его действием.

Электрический разряд проходит прямо от положи-тельного полюса к отрицательному. В людях, которые не достигли мастерства, присутствует, так сказать, изолирующий экран, который находится между волей и действием. Он называется «наблюдающим я», «вмешивающимся я», и когда этот экран устраняется специальной тренировкой, мастер утрачивает чувство «я это делаю». Депь замыкается сама по себе. Действие происходит без усилия. Оно является «сосредоточенным» (one-pointed).Действие в совершенстве воспроизводит ту картину, которую рисовал в своем уме исполнитель.