Цитаты из книги Эй, Нострадамус!

Ошибается тот, кто считает детей ангелочками.

мир таков, потому что... потому что он таков.

Пусть ты прячешься, но ты жив, Джейсон. Ты там. И я хорошо помню из времен своего детства: саскватч никогда не теряет надежду, даже если эта надежда – всего лишь однажды столкнуться со мной. Впрочем, это уже что-то.

Удивительно: как только признаешься в одной своей слабости, сразу тянет признаться в другой. А результат – удивительное чувство свободы. Я чувствовал себя как во время пищевого отравления: желчь и яд хлынули во все стороны и хлестали те несколько недель, пока мы с Хэттер искали тебя. Только когда я очистился от всей лжи, то начал чувствовать, что выздоравливаю.

Я не ищу эффектных слов, и я не пьян. Но изливать свои чувства на бумаге – значит принижать их. Бумага хорошо хранит только то, что может отнять моль, ржа или вор. Никогда не записывай сокровенных мыслей. Даже вслух их не произноси.

Мы прошли в типичную для северного Ванкувера кухню: пол покрыт желтым, крапчатым, местами протертым линолеумом, на холодильнике – фигурные магниты, на подоконнике – коробочки с витаминами, а за окном – девственный хвойный лес, который продолжается от Линн-валли до самого конца света.

принимать таблетки.
Я что хочу сказать: есть поступки, о которых можно говорить и говорить, но пока сам не испытаешь импульс, толкающий на подобное, все измышления бесполезны.

Мы все повернуты на чудесах, хотя, по нашему же определению, чудес не происходит.

Знаешь, можно купить все, что, казалось бы, надо для счастья, но вещи сами по себе не делают человека счастливым.

Да и вообще, когда после первого поцелуя и первой сигареты прошли десятки лет, то не важно, богат ты или беден – жизнь тебя все равно изрядно потрепала.

Нет уравнения, решив которое можно воздать всем по заслугам. Мир есть мир. Его не изменишь. Изменяемо лишь наше отношение к происходящему.

Однако ж мы есть, нам даны имена, мы живем. Значит, мы что-то значим. Иначе невозможно.

Чем сильнее человек борется с родительскими задатками, тем быстрее они в нем проявляются.

Теперь во мне проснулась другая часть – часть, которая отбросила ненависть и решила не убивать Йорго; часть, которая хочет жить дальше. Надо оставить по себе память. Ведь я жил. Имел имя. Уверен: в моей жизни должен быть какой-то смысл, просто обязан.

Важно то, что, начав благочестивую жизнь, противясь злу и стремясь к духовному просветлению, ничего в себе не изменишь: навсегда останешься таким, как есть, ибо суть человека формируется раньше, чем в его голове появляются вопросы.

Вечер стоял действительно теплый: август – единственный месяц, когда в Ванкувере постоянно хорошая погода. На улицах светло даже после заката. Парит так, что кусты и деревья по сторонам дороги, казалось, плавятся в микроволновой печи. Видимость на дороге – будто в компьютерной игре. От пыльцы воздух становился густым, почти жидким, однако царапал выставленную в окно руку, как песок. Я пора

Бог – это представление человека о том, что ему неподвластно

Смерть, эта вечная актриса в разных масках; только и ждет, чтобы выпрыгнуть на сцену. Даже поразительно – как мало несчастий преследует род человеческий.

Я роюсь в воспоминаниях, пытаясь найти хоть что-нибудь, отличающее меня от других, и не могу. Только все равно! Все равно это была я! Никто не видел мир таким, как я, не чувствовал так же, как я! Я была Шерил Энвей, и уже одно это должно чего-то стоить.

.. хоть на небе ярко светит солнце, а детские личики до боли милы и наивны, с воздухом, которым мы дышим, с водой, которую пьем, и с пищей, которую едим, в нас неизбежно закрадывается чернота этого мира.