Типа песня

На днях в букинистический магазин сдали небольшую библиотеку с очень интересными и довольно редкими книгами. Особенно порадовали меня издания русских авторов. Это были не издававшиеся в советское время книги поэтов серебряного века, а также несколько сборников современных российских писателей и поэтов. Среди них была и данная книга Бориса Рыжего. К сожалению, до этого мне не приходилось слышать о нем. Прочитав в магазине несколько стихотворений, я сразу припрятал книгу, чтоб позже ее купить. Придя домой, я первым делом решил погуглить информацию об авторе, и до чего же я был (как бы вернее выразиться?) разочарован/огорчен, когда узнал, что Борис Рыжий покончил с собой. Судя по информации в сети, у него была жена и сын. Что делать со своей жизнью - это, конечно, выбор каждого, но как-то горько на душе стало от этой информации. Вот некоторые из его стихотворений:

"Две минуты до Нового года ...Мальчик ждет возле елочки чуда – две минуты до полночи целых. Уберите ж конфеты и блюдо желтых сладких и розовых спелых. Не солдатиков в яркой окраске, не машинку, не ключик к машинке – мальчик ждет возле елочки сказки. Две минутки растают как льдинки. Погляжу за окошко невольно – мне б во мрак ускользнуть и остаться. Мне сегодня за мальчика больно, я готов вместе с ним разрыдаться. Но не стану, воспитанный строго, я ведь тоже виновен немножко – вместо чуда, в отсутствии Бога, рад вложить безделушку в ладошку".

Думаю, в жизни любого сознательного человека бывали минуты отчаяния или чувства одиночества. Читая стихи Рыжего, понимаешь, что он практически всегда был одинок. Несмотря на наличие друзей, родных и близких, он постоянно был вне этого мира. Не знаю, состояние ли это души, или просто особая черта характера, но некая грань между ним и окружением всегда ощущается в его творчестве:

"Ничего не надо, даже счастья быть любимым, не надо даже тёплого участья, яблони в окне. Ни печали женской, ни печали, горечи, стыда. Рожей - в грязь, и чтоб не поднимали больше никогда. Не вели бухого до кровати. Вот моя строка: без меня отчаливайте, хватит

• небо, облака!

Хармс как-то писал, что при грязном падении человеку остается только одно: не оглядываясь, падать. Рыжий выбрал именно этот путь. Был ли он грязным или чистым, уже не так важно. Он сам выбрал свою судьбу. Просто жаль, что погиб очередной поэт. В его творчестве, наряду с темой одиночества, часто встречаются и "пацанские" стихи: где и как выпили, подрались, избили и т.п. Мне она чужда, и никакой эстетики я в этой теме не вижу. Однако это часть жизни Рыжего и людей его поколения, или, если угодно, части его окружения. Возможно, в этом он видел что-то родное, толику ушедшего детства и взросления. Нечто подобное описывает и Захар Прилепин. Там проза, тут поэзия, но в целом они пишут об одном и том же: это жизнь целого поколения людей, мысленно оставшихся на стыке разваливающегося СССР и бандитских девяностых.

Родные покончившего с собой человека часто начинают упрекать себя. Они думают, что, возможно, это была их вина, может, они сами чего-то недоглядели. Однако, читая стихи Рыжего, понимаешь, что вся проблема была в нем. Смерть всегда находилась рядом с Рыжим, она являлась частью его поэтического наследия. Рано или поздно, смерть должна была выйти из границ сочиненного им мира. Самоубийство было лишь вопросом времени.

О. Дозморову "Не жалей о прошлом, будь что было, даже если дело было дрянь. Штора с чем-то вроде носорога. На окне какая-то герань. Вспоминаю, с вечера поддали, вынули гвоздики из петлиц, в городе Перми заночевали у филологических девиц. На комоде плюшевый мишутка. Стонет холодильник "Бирюса". Потому так скверно и так жутко, что банальней выдумать нельзя. Я хочу сказать тебе заранее, милый друг, однажды я умру на чужом продавленном диване, головой болея поутру. Если правда так оно и выйдет, кто-то тихо вскрикнет за стеной - это Аня Кузина увидит светлое сиянье надо мной". * "Пока я спал, повсюду выпал снег - он падал с неба, белый, синеватый, и даже вышел грозный человек с огромной самодельною лопатой и разбудил меня. А снег меня не разбудил, он очень тихо падал. Проснулся я посередине дня, и за стеной ребёнок тихо плакал. Давным-давно я вышел в снегопад без шапки и пальто, до остановки бежал бегом и был до смерти рад подруге милой в заячьей обновке - мы шли ко мне, повсюду снег лежал, и двор был пуст, вдвоём на целом свете мы были с ней, и я поцеловал её тогда, взволнованные дети, мы озирались, я тайком, она открыто. Где теперь мои печали, мои тревоги? Стоя у окна, я слышу плач и вижу снег. Едва ли теперь бы побежал, не столь горяч. (Снег синеват, что простыни от прачек.) Скреби лопатой, человече, плачь, мой мальчик или девочка, мой мальчик".

...душа моя, огнём и дымом,
путём небесно-голубым,
любимая, лети к любимым
своим.

Есть такие стихи, которые болью отдаются в душе. И хочется заплакать, как в детстве, уткнуться в мамино плечо, бормотать в мокрую от слез ткань свои беды, выплескивая одиночество, обиды, горечь. Мне очень тоскливо от этих стихов, очень муторно, но в то же время чувствую, как они отдаются во мне, эти строки, набатом. Помнить! О прошлом, о детстве, о матери, о жизни этой, такой быстротечной, печальной и прекрасной. Борис Рыжий так проникновенно написал, передал тоску по матери, по по детству, тому, что ушло и не вернется уже:

И настанет время потом, потом —
не на черно-белом, а на цветном
фото, не на фото, а наяву
точно так же я тебя обниму.

И исчезнут морщины у глаз, у рта,
ты ребенком станешь — о, навсегда! —
с алой лентой, вьющейся на ветру.
...Когда ты уйдешь, когда я умру.

Но можно желать, мечтать, лелеять свою мечту, чтобы мама была снова девочкой беззаботной с алой лентой, вьющейся на ветру. Тогда не было бы этих строк:

И когда ты плакала по ночам,
я, ладони в мыслях к твоим плечам
прижимая, смог наконец понять,
понял я: ты дочь моя, а не мать.

Некоторые стихи прошли мимо. Возможно оттого, что описывают жизнь, мне не очень знакомую. Я очень мало сталкивалась с "грязью" жизни, не считая одного года игры, и боюсь знать, если честно. А он пишет:

Я помню всё, хоть многое забыл —
разболтанную школьную ватагу.
Мы к Первомаю замутили брагу,
я из канистры первым пригубил.
Я помню час, когда ногами нас
за буйство избивали демонстранты.
Ах, музыка, ах, розовые банты.
О, раньше было лучше, чем сейчас —
по-доброму, с улыбкой, как во сне.
И чудом не потухла папироска.
Мы все лежим на площади Свердловска,
где памятник поставят только мне.

И подобных стихов очень много. Алкоголь, драки, шпана, урки, наколки на спине Иосиф Бродский/напортачен у бугра или профиль Слуцкого наколот/на седеющей груди, перемежаются крепкими словечками. И беспросветность сквозит из всех щелей. Осень с палыми, сухими листьями, и тоска по настоящим живым близким людям, я по листьям сухим не бродил/с сыном за руку, за облаками, только сны и сны, детский смех... И одиночество, тишина пустогожилья, накатывающие мысли о самоубийстве:

Убить себя? Возможно, не кошмар, но
хоть повод был бы, такового нет.
Самоубийство — в восемнадцать лет
ещё нормально, в двадцать два —
вульгарно...

Нет, не в двадцать два, а в двадцать шесть... Четыре года всего прошло.

И вот за те строки, которые словно удар под дых, я готова простить многое. И перечитывать полюбившееся буду, даже если наждаком по сердцу, в клочья. Если ноет и болит, значит живое, и это самое главное...