Цитаты из книги The Blue Bottle

Как всякой женщине, ей хотелось, чтобы ее любили ради нее самой, а не ради ее богатств. Она предложила нам все, что могла, а мы - мы покинули ее. Она женщина, и оскорбленная женщина. Правда, она позволила нам уйти, но мы уже никогда не сможем вернуться. Она встретит нас вот этим...

Раздавите ногой мышь - это будет равносильно землетрясению, которое исказит облик всей земли, в корне изменит наши судьбы. Гибель одного пещерного человека - смерть миллиарда его потомков, задушенных во чреве.

- Вот увидите, через десять лет на Марсе будет миллион землян. И большие города будут, и все на свете!

В этот мирный теплый летний вечер лицо Маргинеса источало холод. В такие вечера хочется... много чего хочется

• Хотение, — сказал второй, Вилансул, который громогласно декламировал книги у себя в комнате, а на улице говорил только шепотком, — хотение есть бестолковое времяпровождение Безработных.

– Никогда не слыхивал ни про какой «Кладезь Духа».
– Место ожидания, где те, кто некогда обладал плотью, дожидаются своего часа, – говорю я, прикасаясь к его плечу.

Больше всего на свете Леонард Мид любил выйти в тишину, что туманным ноябрьским вечером, часам к восьми, окутывает город, и -- руки в карманы -- шагать сквозь тишину по неровному асфальту тротуаров, стараясь не наступить на проросшую из трещин траву.

Как мне объяснить, кто я, если я не знаю этого сам?

А помнишь беспроигрышную лотерею, которую ты устроил и в которую так никто и не выиграл?

Все мы холостяки, все мы летаем уже много лет и устали. Как приятно было бы наконец осесть где-то. Быть может, именно здесь.На Земле мы работаем не покладая рук, чтобы скопить немного денег на покупку домика, чтобы заплатить налоги. В городах - вонь. А здесь - здесь даже не нужен дом при такой прекрасной погоде. Если надоест однообразие, можно попросить дождя, облаков, снега - словом, перемен. Здесь вообще не надо работать - все дается даром.

• Это скучно. Так можно и свихнуться.

«Все теперь замыкаются по вечерам в домах, подобных склепам», — подумал он, продолжая недавнюю игру воображения. Склепы тускло освещает отблеск телевизионных экранов, и люди сидят перед экранами, точно мертвецы; серые или разноцветные отсветы скользят по их лицам, но никогда не задевают душу.

Ничего, Мартинес, зато у нас троих есть дружба. А дружба бедняков - это что-нибудь да значит. Это настоящая дружба... Мы...

• Если мы когда-нибудь разбогатеем, - тихо сказал Мартинес, - я не обрадуюсь этому. Тогда у каждого из нас будет свой собственный костюм и не будет таких вечеров, как этот. Наша дружба кончится. Все тогда станет другим.

Она упала на пол, изящная, маленькая вещица, которая смогла нарушить равновесие и опрокинуть ряд маленьких костяшек домино, а потом больших, а после гигантских сквозь года вдоль Времени.

В этом костюме можно было бы идти быстро и стремительно, как Гомес, или медленно и задумчиво, как Вильянасул, или плыть по воздуху, едва касаясь земли, как Домингес, которого всегда, казалось, несет на своих крыльях попутный ветерок. Этот костюм принадлежал им всем, но и они тоже принадлежали этому костюму. Чем же он был для них? Он был их парадным фасадом.

— Лео, — сказал мистер Шамуэй, — ты когда-нибудь видел, чтобы один костюм стоимостью в пятьдесят девять долларов мог осчастливить сразу шестерых мужчин?

Но вы, друг мой, раздавив одну мышь, тем самым раздавили всех тигров в этих местах.

Выходишь из тьмы на свет, из чрева матери в мир – и что ты находишь в нём для себя?

Костюм был там.
И он был белый.
Мартинесу стало трудно дышать. Да он и не хотел дышать.
Ему нельзя было дышать. Он боялся, что от его дыхания костюм вдруг растает. Нет, ему достаточно лишь глядеть на этот костюм.
Наконец, глубоко, прерывисто вздохнув, он прошептал:
– Ay, ay, caramba!