Дьякон говаривал ей:
-- Ты хоть бы сократила число котов твоих до десяти или б еще одного прибавила, а то не хорошо: двенадцать -- апостольское число. Надо или перегнать, или не догнать до него.
На это Тришачиха возражала:
-- В двенадцати-то, батюшка, "раб и льстец" завелся; истинных-то одиннадцать всего оказалось: выходит, мое число особь, -- а у меня на каждый месяц -- отдельная тварь. Тринадцать не прокормлю, а убавлять -- что ж лишнего на голод пускать?

Тришачиха в собственном доме, на Перегонной, занималась плетением кружев, за которые получила даже медаль на какой-то кустарной выставке, -- и жила, окруженная двенадцатью котами всех мастей, до пятицветного включительно. Женщинам, осуждавшим ее за котов и говорившим: "Лучше бы ребенка взяла на воспитание, а то работаешь на тварь, -- на котов жир!" -- она отвечала:

• Не гордись, матушка: кошку, хоть тварь, в алтарь пускают, а тебя, будь ты хоть расчеловек, не пустят.

Звон -- для всех. Слушай -- все! Один в церковь иди, другой дома плачь, а третий -- радуйся! Он всех в одно сгребает. Все мы -- в разделенье: и здесь вот собрались, и каждый себя огородкой отгораживает. А вон всех в одну охапку сгребает: вот я, в высоте! Ну-ка, взбирайся ко мне! Ход -- всем, без перегородки. А всякому повыше лезть охота. Скучно на низу-то. Нужды нет, что сорваться можно. А выше хочется! И звон зовущий. Один он и зовет человека в высь, все остальное вниз тянет.