Колокола

Дьякон говаривал ей:
-- Ты хоть бы сократила число котов твоих до десяти или б еще одного прибавила, а то не хорошо: двенадцать -- апостольское число. Надо или перегнать, или не догнать до него.
На это Тришачиха возражала:
-- В двенадцати-то, батюшка, "раб и льстец" завелся; истинных-то одиннадцать всего оказалось: выходит, мое число особь, -- а у меня на каждый месяц -- отдельная тварь. Тринадцать не прокормлю, а убавлять -- что ж лишнего на голод пускать?

Тришачиха в собственном доме, на Перегонной, занималась плетением кружев, за которые получила даже медаль на какой-то кустарной выставке, -- и жила, окруженная двенадцатью котами всех мастей, до пятицветного включительно. Женщинам, осуждавшим ее за котов и говорившим: "Лучше бы ребенка взяла на воспитание, а то работаешь на тварь, -- на котов жир!" -- она отвечала:

• Не гордись, матушка: кошку, хоть тварь, в алтарь пускают, а тебя, будь ты хоть расчеловек, не пустят.

Звон -- для всех. Слушай -- все! Один в церковь иди, другой дома плачь, а третий -- радуйся! Он всех в одно сгребает. Все мы -- в разделенье: и здесь вот собрались, и каждый себя огородкой отгораживает. А вон всех в одну охапку сгребает: вот я, в высоте! Ну-ка, взбирайся ко мне! Ход -- всем, без перегородки. А всякому повыше лезть охота. Скучно на низу-то. Нужды нет, что сорваться можно. А выше хочется! И звон зовущий. Один он и зовет человека в высь, все остальное вниз тянет.

Звон есть коллектив колоколов. Слышу -- и про себя говорю: "А! честный голос звучит!" Удивительно! Город у нас старинный, большой. Есть в нем разные сословия, гимназия, учительский институт, газета "Темьянский Вестник", гласность, -- а честный голос один. У колокола! и личная честность и общественная: в звоне. Он голос свой не пропьет, как Обрубовские мещане на сходе, не продаст, не переменит, -- и голосом никогда не врет: всем одним голосом говорит про одно. А подхалимы подчинимы.

«Соломенная шляпа – одна, которую без сомнения носить можно, – объяснял он, – она от честной крестьянской ржицы, а сын погибели ни единого колоса ржаного взростить не может.

Видал ты, как лошадь жвачку жует? Сколько сена ни возьмет, ей все ослюнявить нужно, все, до травинки: пока не ослюнявит, не съест. Так и человек. Дума – как слюна: ему всякий клок, что жизнь дает, ослюнявить, одумать нужно; как ослюнявит, так и проглотит, а не то жизнь поперек горла встанет: задохнешься. Тá только разница, что человеку не клок сена, а всю жизнь ослюнявить нужно, чтоб проглотить, а она – вон, каково мала.

Злоба "сего дневи" - ходить с красными тряпками и пустословить на площадях. Пресечь этого мы с тобой, к сожалению, не можем, а прать против рожна не спасительно. Стало быть, нужно сделать применение. Служили же мы на Пасху, и до сей "злобы", в красном. Пусть себе краснеют, авось когда-нибудь и вылиняют: красная краска линючая.

Злость есть капитал, -- поучал Уткин, -- Его надо не расходовать по мелочам, а копить и класть в банк, чтобы со временем получать с него большие проценты. Тратить по мелочам -- это русская черта. Безобразная. Оттого мы нищие. Капитал злости в России должен был бы быть громаден: больше двадцати Ротшильдов. Но этот капитал можно было бы устроить две великие французские революции и несколько маленьких немецких. Но мы тратим его по мелочам, -- и злость наша копеечная.

Я на кладбище не был, а сюда пришел. Не люблю смотреть, как человека зарывают. Жил-жил человек, работал, работал, -- и только всего и наработал, что зарыть, землей завалить. Это и собаку так можно, и кота дохлого. Это всем полагается по требованиям санитарии. А неужели же человеку не положено никакого отличия от кота?