Только любовь – это не так уж и мало.
Константин Дмитриевич БАЛЬМОНТ – «Только любовь» (книга стихов, 1903 г.)
Изучая историю на уроках в советской школе, я представлял себе эпоху Николая II в серо-красных тонах. Серая безликая жизнь серых немытых рабочих, гнущих спину на Николашку «Кровавого», который время от времени устраивает для своих «рабов» то кровавую коронацию, по русско-японскую войну, то «Кровавое воскресенье», чем подмешивает в серую жизнь подданных горькую красную струю. И в этой жуткой атмосфере партийной строкой призывал к революции Ленин, а художественной строкой – Горький. Песней о Буревестнике, пьесой «На дне» и романом «Мать» я исчерпывал в детстве своё представление об «ужасных» 1900-х годах. Но потом оказалось, что всё было совсем не так. Что было большое количество авторов, которые писали совсем о другом и жили совсем другими представлениями. Например – Бальмонт.
Книга «Только любовь», на мой взгляд, стала первым шагом поэта вниз, к закату. До сих пор нам открывались всё новые и новые грани творческого дара поэта, но эта, седьмая, книга, хотя и стала яркой, пышущей жизнью, страстью и первобытным языческим анимизмом, ничего нового нам не показала. Всё здесь нам уже знакомо. Впрочем, это не значит, что книга плоха.
Жизни податель, Светлый создатель, Солнце, тебя я пою!.. (из цикла «Гимн Солнцу»).
Свет, тепло и самоё жизнь даёт человеку Солнце, поэтому Бальмонт молится именно ему. Будучи стихией сам, Бальмонт видит в Солнце родственное себе существо – столь же могущественную стихию, которая, однако, величественнее поэта тем, что ПОРОДИЛА его. А значит – ему надо молиться.
Всё люблю я в тебе, ты во всём и всегда – молодое, Но сильнее всего то, что в жизни горишь ты – для всех. (из цикла «Гимн Солнцу»).
Поэт ценит в Солнце то, что у него нет избранников. То, что ему одинаково дорого ВСЁ сущее.
Люблю в тебе, что ты, согрев Франциска, Воспевшего тебя, как я пою, Ласкаешь тем же светом василиска, Лелеешь нежных птичек и змею. (из цикла «Гимн Солнцу»).
Любопытно, что люди часто УПРЕКАЮТ своего Бога за то, что он «льёт свой свет на праведных и неправедных». Им хочется именно ИЗБРАННОСТИ. Но Бальмонт сам избранник, сам бог, и он не нуждается в какой-то особой опеке стихий. Будучи вознесённым богами, сверх меры одарённым ими, он не претендует на ещё какое-то особенное отношение, он ценит равенство. Бальмонту не нужен личный Бог и личный спаситель. Ему безразличен Христос просто потому, что Христос ничего не может дать ему. Вот Солнце может дать (и даёт!) поэту ВСЁ, а Христос – что? И поэт воспевает Солнце. Солнце и свой дар, свой удел.
О мироздатель, Жизнеподатель, Солнце, тебя я пою! Ты в полногласной Сказке прекрасной Сделало страстной Душу мою!
Жизни податель, Бог и создатель, Мудро сжигающий – свет! Рад я на пире Звуком быть в лире, - Лучшего в мире Счастия нет! (из цикла «Гимн Солнцу»).
Поэт по Бальмонту – это не труженик, не слуга народу или царю, не обслуга издательств и журналов. Поэт – это СТИХИЯ. А стихия – это больше, чем Бог, ибо, как мы знаем, боги умирают, лишившись преданности своей паствы, а стихии губят миры и создают новые.
Смешалось всё. Людское я забыл. Я в мировом. Я в центре вечных сил. (из стихотворения «Солнечный луч»).
Нужна ли Бальмонту революция? Будет ли он «экспроприировать экспроприаторов» и жечь чьи-нибудь поместья? Будет ли он БОРОТЬСЯ? Конечно, нет. Бальмонт вместе со своим даром получил от стихий ВСЁ. И он ни в чём не нуждается, кроме себя и своего призвания поэта. Хочет ли поэт быть царём? О, нет, - он никогда не был столь мизерен. Царь людей для него, очевидно, столь же убог, как и царь зверей.
Мой зверь – не лев, излюбленный толпою, - Мне кажется, что он лишь крупный пёс… (из стихотворения «Мои звери»).
Нельзя сказать, что поэт не любит людей или, тем более, ненавидит их. Нет! (Хотя иногда он и заявляет о своей ненависти к людям – это лишь слова). Он просто ВНЕ их и до них ему нет никакого дела.
… Эту чудную Жар-птицу я в руках своих держу, Как поймать её – я знаю, но другим не расскажу.
Что другие, что мне люди! Пусть они идут по краю, Я за край взглянуть умею и свою бездонность знаю. То, что в пропастях и безднах, мне известно навсегда, Мне смеётся там блаженство, где другим грозит беда.
… И меня поймут лишь души, что похожи на меня, - Люди с волей, люди с кровью, духи страсти и огня! (из стихотворения «Жар-птица»).
Бальмонт ОБЪЕКТИВНО стал ВЫШЕ людей. Он ПОДНЯЛСЯ над ними, ПЕРЕРОС их, и они ему больше не интересны. Хотя… женщинами он, видимо, не пренебрегал никогда.
Я заглянул во столько глаз, Что позабыл я навсегда, Когда любил я в первый раз И не любил – когда?.. (из стихотворения «Звёздный хоровод»).
Как и в прежних своих книгах, Бальмонт говорит о своей неверности, мимолётности, НЕМУДРОСТИ. Поэта невозможно представить себе в роли учителя, сенсея. Бальмонт – некое явление природы. А явлением природы можно только РОДИТЬСЯ, можно только БЫТЬ – этому НЕЛЬЗЯ НАУЧИТЬСЯ и этому нельзя научить.
Я не знаю мудрости
Я не знаю мудрости, годной для других. Только мимолётности я влагаю в стих. В каждой мимолётности вижу я миры, Полные изменчивой радужной игры.
Не кляните, мудрые. Что вам до меня? Я ведь только облачко, полное огня. Я ведь только облачко. Видите: плыву. И зову мечтателей… Вас я не зову!
Но, не претендуя на роль мудреца, Бальмонт постиг главное – подобное открывается подобному, любовь придёт к любящему.
Есть полногласность ответа, Только желай и зови. Длинные линии света Тянутся к нам от любви. (из стихотворения «Линии света»).
Но любовь Бальмонта – это не та любовь, которая что-то ДАЁТ. Это любовь ОТБИРАЮЩАЯ. Девицам лучше не приближаться к поэту – они перестанут быть девицами, но не приобретут в результате этого акта ничего. Бальмонт влюблён в себя и в саму СТИХИЮ любви. Он никогда не будет влюблён в ЧЕЛОВЕКА. Он сольётся с женщиной в экстазе любовного чувства и покинет её – пойдёт своей дорогой.
Я ненавижу человечество, Я от него бегу спеша. Моё единое отечество – Моя пустынная душа.
С людьми скучаю до чрезмерности, Одно и то же вижу в них. Желаю случая, неверности, Влюблён в движение и стих.
О, как люблю, люблю случайности, Внезапно взятый поцелуй, И весь восторг – до сладкой крайности, И стих, в котором пенье струй.
Бальмонт вне борьбы и вне общества потому, что обретает цельность внутри себя самого.
Далёким близким
Мне чужды ваши рассуждения: «Христос», «Антихрист», «Дьявол», «Бог». Я – нежный иней охлаждения, Я – ветерка чуть слышный вздох.
Мне чужды ваши восклицания: «Полюбим тьму», «Возлюбим грех». Я причиняю всем терзания, Но светел мой свободный смех.
Вы так жестоки – помышлением, Вы так свирепы – на словах. Я должен быть стихийным гением, Я весь в себе – восторг и страх.
Вы разделяете, сливаете, Не доходя до бытия. Но никогда вы не узнаете, Как безраздельно целен я.
Сам я, признаться, далёк от такого мировоззрения, но читать Бальмонта и наблюдать за Бальмонтом, следуя за ним из книги в книгу, мне интересно.
26 понравилось
