Родная речь

Разоблачая историю, Щедрин не верит
и в справедливую природу, производящую благородных дикарей. Он
не решается сделать выбор между кромешным и цивилизованным
миром — «оба хуже».

Беда в том, что сытые глуповцы не лучше голодных. Отрав-
ленные изобилием, они возгордились, впали в язычество и «с какой-
то яростью покатились по покатости, которая очутилась под их
ногами».

Понятно, конечно, что расцвет психологического реализма за-
ставил и барана обзавестись мятущейся душой. Но в сатирической
сказке все же уместнее говорящий по латыни Трезорка, чем баран,
списанный с персонажей Тургенева.

Гражданская лирика была лишь частью тех веселых мистерий, которые кроме фронды включали в себя вино и женщин. При этом "гнет власти роковой" нужен автору не меньше, чем "минуты вольности святой". Власть и не может не быть роковой, потому что без нее не получится антитеза "свобода-рабство". А именно она оправдывает пыл, с которым Пушкин врывался в литературу.

Примечательно, что к басням Крылов пришел, когда ему уже было за сорок, - и, похоже, это возрастное: как громогласные декларации молодости сменяются старческим брюзжанием, так классицистские проповеди сменились нравоучительными аллегориями про лисичек и петушков.

Будучи первым мучеником от словесности, Радищев создал специфический русский симбиоз политики и литературы.

В целом идеи Базарова и сводятся к тому, чтоб “смотреть жука” – вместо того чтобы раздумывать над загадочными взглядами. Жук – ключ ко всем проблемам

Чичиков - буржуй. Это Онегин и Печорин берут деньги из тумбочки. Это они не опускаются до меркантильных расчётов. Чичиков деньги зарабатывает.

Некрасов, как потом футуристы, остро осознавал исчерпанность традиционного поэтического языка. Он страдал от инерции пушкинского штампа. Уйти от вершин поэтического Олимпа можно было только вниз, в народ.

Щедрин высмеивает историю, а не российскую историю. Все градоначальники плохи, так как плох сам институт общественного устройства.
Любое управление есть безнадежная война между властью и естеством. Цивилизация же, вместе с ее лицемерным отпрыском просвещением — всего лишь бюрократическая форма насилия над природой.

Стихи, подобных которым не было, нет и не может быть в русской поэзии — как нельзя достичь скорости света. Гармония пушкинского текста способна сама по себе, одним своим стройным звучанием создать самостоятельный мир, который мы и воспринимаем — вне зависимости от того, какой смысл имеют слова в этом тексте. Окутывающее роман стиховое поле столь же осязаемо и реально, как текст первоначальный, авторский, написанный материальным пером на материальной бумаге.

Джентльменский набор царит в пушкинском романе. Все тут диковинное, богатое, заграничное: кларет, брегет, двойной лорнет. Не простой, одинарный лорнет, как у всех, а двойной. Нарядная экзотическая выпивка и еда, разговор о сравнительных достоинствах аи и бордо — как у Ремарка с Хемингуэем. Аи — любовница, бордо — друг, ром — молоко солдата. Повсюду ножки. Даже бесплотный Ленский выказывает понимание: «Ах, милый, как похорошели у Ольги плечи, что за грудь!»

Вся классическая литература поступает к читателю в готовой упаковке.

Пушкин вообще, и «Евгений Онегин» в частности, шире хрестоматии и учебника — это часть жизни, о которой каждый имеет не конкретное, но свое представление. (Так каждый разбирается в медицине, футболе или воспитании детей.)

В стихах нет героя, кроме автора. Стихи, как письма, интимны. Между поэтом и читателем нет посредников в виде сюжета или образов. Все, что он хочет сказать, он говорит сам.

Самые интересные взрослые того времени занимались любовью, стихами и политикой. Чтобы попасть в общество, Пушкин торопился перемешать эти вещи, видя путь к успеху не столько в правильности пропорций, сколько в густоте замеса.