Цитаты из книги Le Testament Francais

Наші солдати вже наступали на Берлін. Вона щодня молилася (була віруючою – або стала, доки чекала), щоб її сина залишили в шпиталі ще на тиждень, ще на три дні. Він загинув у Берліні, в останніх боях уже на вулицях міста Вона розповідала про це дуже просто. Навіть плакала просто, коли говорила про свої молитви. I знаєш, про що нагадала мені її розповідь? Про одного пораненого солдата у нашому шпиталі. Він боявся повертатися на фронт і щоночі ятрив свою рану. Я його за цим застала й розповіла головному лікареві. Йому наклали гіпс, і через деякий час він видужав і знову поїхав на фронт. Розумієш, тоді мені це здавалося таким ясним, таким справедливим. А тепер я трошки розгубилася. Так, життя вже майже минуло, і раптом усе знову потрібно переосмислити. Може, ти вважатимеш це дурницями, але іноді я себе питаю: «А якщо я послала його на смерть, того юного солдата?»

Мені було відомо, що Пашка, блукаючи взимку берегами Волги, таємно мріяв про морські експедиції. Я з радістю знайшов для нього у своїй французькій колекції жахливий бій моряка з величезним спрутом. І оскільки моя ерудиція живилася виключно анекдотами, розказав йому один, пов'язаний з його пристрастю і нашим перебуванням в остові старого човна. Якось у не спокійному морі англійський військовий корабель зустрів французьке судно і перед тим, як розпочати нещадний бій, англійський капітан звернувся до ворогів, прокричавши в рупор: «Ви, французи б'єтесь за гроші. А ми, підданці королеви' б'ємося за честь!» З французького судна порив солоного вітру приніс капітану радісний вигук: «Кожен б'ється за те, чого у нього немає, пане!»

Жити з бабусею – означало відчувати себе в іншому місці. Вона перетинала двір, ніколи не присідаючи на лавку з «бабушками», без яких російський двір навіть уявити не можна. Це не заважало їй привітно з ними вітатися, розпитувати про здоров'я тієї, яку вже давно не бачила, і робити маленькі послуги, наприклад підказувати, як позбавитись кислого присмаку в молочнику. Але, звертаючись до них, вона завжди стояла. I її старі співрозмовниці приймали цю відмінність. Усі розуміли, що Шарлотта не є російською «бабушкою».

J’étais encore sous l’impression de la magie qui venait de se produire. Le miracle qui m’avait démontré la toutepuissance de la parole poétique. Je devinais qu’il ne s’agissait même pas d’artifices verbaux ni d’un savant assemblage de mots. Non ! Car ceux de Hugo avaient été d’abord déformés dans le récit lointain de Charlotte, puis au cours de mon résumé. Donc doublement trahis... Et pourtant, l’écho de cette histoire en fait si simple, racontée à des milliers de kilomètres du lieu de sa naissance, avait réussi à arracher des larmes à un jeune barbare et le pousser nu dans la neige !

Как ни странно, человек, который понятия не имел о Франции, в жизни не прочел ни одной французской книги, кто, уверен, не мог бы показать эту страну на карте мира, именно он невольно помог мне вырваться за пределы коллекции анекдотов, направив мои поиски в совершенно иную сторону. И оказался им тот самый второгодник, который однажды сообщил мне, что у Ленина потому не было детей, что он не умел заниматься любовью…

Мини-социум нашего класса презирал его так же, как и меня, но совсем по другим причинам. Его ребята не любили за то, что он являл им весьма не нравившийся им образ взрослого. Двумя годами старше всех нас, то есть достигший того возраста, приволье которого мои соученики заранее предвкушали, мой приятель-второгодник этим привольем не пользовался. Пашка – так его звали все – вел жизнь тех мужиков, которые до самой смерти сохраняют в себе что-то детское, что контрастирует с их свирепой и мужественной внешностью. Они упорно избегают города, общества людей, обосновываются в лесу и, бродяги или охотники, зачастую там и оканчивают свои дни.

Общество моих соучеников – миниатюрная копия взрослого – выказывало по отношению ко мне то рассеянную снисходительность (я был «сосунком», не курил и не рассказывал сальных историй, в которых женские и мужские половые органы играли самостоятельную роль), то агрессивность, коллективная жестокость которой ставила меня в тупик – я не понимал, чем я так отличаюсь от них, и не считал, что заслужил такую враждебность. Правда, я не приходил в восторг от фильмов, которые их мини-социум обсуждал на перемене, не различал футбольных клубов, пылкими болельщиками которых они были. Мое невежество их оскорбляло. Они видели в нем вызов. И осаждали меня насмешками и кулаками. Той зимой до меня стала доходить странная истина: оказывается, носить в себе далекое прошлое, позволять своей душе жить в сказочной Атлантиде было делом отнюдь не невинным. Нет, это был самый настоящий вызов, провокация в глазах тех, кто жил в настоящем. Однажды, в отчаянии от всех этих нападок, я сделал вид, будто интересуюсь счетом последнего матча, и, вмешавшись в их разговор, процитировал фамилии футболистов, которые выучил накануне. Но все заметили подлог. Спор прервался. Группа рассыпалась. А от некоторых я удостоился почти сочувственных взглядов. И ощутил, что упал еще ниже в их мнении.

Алекс Бонд, придя ко мне туда, воскликнул со смехом: «Послушайте, люди добрые, какая же это Франция, это Африка!» И пустился в рассуждения, которые напомнили мне речи невесть скольких «новых русских». Все там было: и вырождение Запада, и близкий конец белой Европы, и нашествие новых варваров («включая нас, славян», – добавил он, чтобы соблюсти справедливость), и новый Магомет, который «сожжет дотла все их Бобуры», и новый Чингисхан, «который покончит с их демократическими реверансами». Вдохновляясь непрекращающимся шествием цветного люда мимо террасы кафе, где мы сидели,, он говорил, мешая апокалипсические пророчества с надеждами на возрождение Европы за счет притока молодой крови варваров, угрозу всеобщей межэтнической войны и веру в поголовное межрасовое скрещивание… Тема увлекала его. Он, должно быть, чувствовал себя то на стороне гибнущего Запада, поскольку кожа его была белой, а культура европейской, то на стороне новых гуннов. «Нет, что ни говорите, а все же слишком много этих метеков!» – заключил он свою речь, забыв, что всего минуту назад именно им вверял спасение старого континента…

Само собой, заложница идеологии, библиотека снабжалась весьма неравномерно: я нашел в ней только одну книгу об эпохе Людовика XIV, хотя на соседней полке стояло томов двадцать, посвященных Парижской коммуне, и дюжина книг о рождении Французской коммунистической партии. Но в своей жажде знания я сумел перехитрить эту историческую подтасовку. Я обратился к литературе. Великие французские классики были в библиотеке представлены и, если не считать знаменитых изгоев, таких, как Ретиф де Ла Бретонн, Сад или Жид, избежали цензуры.

По молодости и неопытности я был фетишистом: я не столько схватывал облик эпохи, сколько занимался коллекционированием. В особенности выискивал я исторические анекдоты вроде тех, что рассказывают туристам возле каких-нибудь достопримечательностей. Был в моей коллекции красный жилет Теофиля Готье, надетый им на премьеру «Эрнани», трости Бальзака, кальян Жорж Санд и сцена ее измены в объятиях врача, который должен был лечить Мюссе. Я восхищался тем, каким изящным жестом она подарила любовнику сюжет «Лорензаччо». Я непрестанно видел перед собой насыщенные образами кадры, которые, хоть и в изрядном беспорядке, запечатлевала моя память. Вроде того, в котором седеющий и меланхоличный патриарх Виктор Гюго встретил под шатрами парка Леконта де Лиля. «Знаете, о чем я думал?"- спросил патриарх. И с пафосом заявил смущенному собеседнику: – Я думал о том, что я скажу Богу, когда, возможно в самом скором времени, явлюсь в его царство…» И тогда Леконт де Лиль, с иронией и в то же время с почтением, убежденно сказал: «О! Вы скажете ему: «Дорогой собрат…»