Сын

— В прошлом, когда отцу нужно было увеличить поголовье, он ловил скот в прериях или платил метисам за ворованных бычков, по дайму за голову. Находил отбившуюся от стада корову — и клеймил ее, замечал подходящий участок земли — обносил его забором. Если ему кто-то не нравился, он избавлялся от этого человека. А если, — многозначительно произнес Финеас, — кто-то угонял твое стадо, ты переправлялся через реку, сжигал дотла его чертову деревню и забирал себе все его имущество.
— С тех пор, похоже, мало что изменилось.
— Изменилось. Теперь тебе нужна специальная машинка, чтобы подсчитать, достаточно ли у тебя голов на акр для оплаты счетов. Четверть времени уходит на писанину, еще четверть — на крючкотворов и возню с кредитами.

После истории с Блаунтами отец, чтобы смягчить обстановку, оплатил настенные росписи, о которых давно уже шли разговоры, — пасторальные сцены, где американцы и мексиканцы мирно трудятся вместе, отстраивая новый город. Финальный вариант выглядел так: изможденные фермеры-техано с выпученными глазами униженно сгорбились на луковых полях, вдали маячит кучка оборванцев. Патрон, отдаленно напоминающий отца Джинни, восседает верхом на вороном скакуне, присматривая за порядком. Картину пришлось замазать, а отец оставил попытки поладить с горожанами.

Большую часть лошадей распугали или загрызли волки, но несколько дюжин самых ручных или просто беспомощных паслись в отдалении; громадная серая кобыла все еще оседлана, хотя седло сползло ей под брюхо и почти не давало ходить. Гикнув, я заржал, подражая жеребцу, и поскакал к ней, кобыла застыла, покорно дожидаясь избавления. Я перерезал подпругу, седло с глухим стуком шлепнулось на землю, кобыла вздрогнула, сделала шаг, другой и перешла на рысь. На ляжке у нее красовалось армейское клеймо, а седло-то было индейское — вот уж, наверное, повидала старушка на своем веку.

А Тошавей и его семья — он спас меня и пытался спасти моего брата. Может, он спас бы и мою мать, и сестру, если бы знал их чуть лучше. Но у индейцев свои законы, так же как и у нас. Мы с отцом однажды заметили пару беглых рабов, собиравших орехи под нашими деревьями. Мое ружье дало осечку, а отец промахнулся, выстрелил на несколько ярдов выше. Странно, потому что до ниггеров было меньше ста шагов, а отец — лучший стрелок в округе. Они бросились наутек. Я тогда предложил позвать Руфа Перри с его псом, натасканным на черномазых, но отец сказал, что собирается дождь, а нам еще осталось несколько грядок прополоть. Я спросил, куда направились рабы, а он сказал, в Мексику, наверное, или к индейцам, те, мол, принимают всех, согласных жить по их законам. Я удивился, как они могут терпеть рядом с собой ниггеров? А он сказал, что многие люди на такое соглашаются. Я очень жалел, что ружье дало осечку, а отец сказал, что когда-нибудь я буду благодарен даже за небольшое сострадание.

Потом они долго обсуждали мою судьбу — рыдающие женщины считали, что мое будущее следовало определить одним коротким ударом ножа, Тошавей защищал свою собственность. Это, видимо, была семья человека, которого я застрелил, хотя единственным свидетелем моей вины был Тошавей.
Позже Неекару объяснил, что родственники убитого рассчитывали на трофеи от набега, а вместо этого получили весть о пуле в груди их воина. Они потребовали скальпы бледнолицых, но оказалось, что скальпы моей матери и сестры увезли на север Поедатели Собак, моего брата вообще не скальпировали, потому что он умер как герой, а я вообще ни при чем (ложь) и к тому же принадлежу Тошавею, а он не позволит испортить мне прическу. Тогда они спросили о скальпах, притороченных к его поясу, но это были свидетельства победы над солдатами в битве настолько великой, что делиться такой славой он ни с кем не намерен.

Однажды появилось несколько домов, — рассказывал Тошавей. — Бледнолицые начали рубить деревья. Конечно, мы не возражали, как и вы не стали бы возражать, если бы кто-то вломился в ваш дом, распоряжался вашим имуществом, угрожал вашей семье. Но может, я чего-то не понимаю. Может, у белых другие порядки. Может, если у техасца отбирают дом, он говорит: «О, простите, что я построил этот дом, вижу, он вам нравится, так забирайте его вместе со всеми землями, которые кормят мою семью. А я ведь просто кахуу, мышонок. Позвольте, я покажу вам, где лежат мои предки, чтобы вы могли выкопать их и осквернить их могилы». Как думаешь, он так и сказал бы, а, Тиэтети-тайбо?