Старик

Так уж случилось, что одна за другой в прослушиванию рандомно оказались две книги о стариках, во многом совпадающих друг с другом. Правда в одной русский коммунист, а в другой - немецкий фашист. Но там и там - современность и прошлое, нравственный выбор, да и к тому же это были вторые книги, прочитанные мной у этих известных авторов. Первая книга Трифонова - "Дом на набережной" мне не очень понравился. Не люблю я читать о мучениях приласканной советской властью интеллигенции. Так и вспоминал известный анекдот про Каренину - "Корову бы ей, а лучше две".

Трифонов, как гласят источники, был любимым писателем этой самой интеллигенции. И таки да , в его книгах ставятся извечные ее вопросы- ̶а̶ ̶т̶о̶м̶у̶ ̶л̶и̶ ̶я̶ ̶д̶а̶л̶а̶, ̶а̶ ̶н̶е̶ ̶с̶л̶и̶ш̶к̶о̶м̶ ̶л̶и̶ ̶м̶н̶о̶г̶о̶ ̶я̶ ̶т̶о̶р̶г̶о̶в̶а̶л̶ ̶с̶о̶в̶е̶с̶т̶ь̶ю̶, или если короче то вопросы эти были связаны с поиском своего места в советском обществе, с определением роли и ответственности интеллигенции перед государством и народом, а также с поиском путей сохранения своей духовной свободы и критического мышления.

Что ж, книга написана хорошим языком. Автор, безусловно, талантлив. Вот только эти посылы и рассуждения. Все эти недомолвки, недосказания . Все эти полускрытые оправдания террора и репрессий. Отец писателя, как оказалось, был членом ревтрибунала, хотя герой книги - только его секретарь, твердящий, что от него ничего не зависело. Да, здесь поднята непростая тема судеб казачества в годы Гражданской войны. Но лучше Шолохова об этом, имхо, никто не написал и не напишет.

А вообще, по мере чтения, постоянно висел в голове вопрос - собственно, за что боролись? За кусок пирога в виде дачи и квартиры на набережной? При этом, идет еще через всю книгу какая-то мышиная возня за какие-то там квадратные метры. Противно было об этом читать , если честно. Вот такие сумбурные мысли. Продолжать знакомство с автором я не стану.

Роман Ю. Трифонова ''Старик'' - это ещё и замечательный щелчок по носу тем, кто с высокомерием относится к нашей великой советской литературе. Это высококлассный образец синтеза постмодернизма и реализма без кликушества об этом. Постмодернизм по форме, реализм по содержанию, по верности передачи духа кипящей лавы эпохи гражданской войны, а в противовес - духа затухающего застоя позднесоветского периода. Прекрасная, виртуозная игра со временем нарратива. Прекрасная трифоновская плотность передачи информации. Принцип историчности, подлинное единство высококачественной публицистики и высокой художественности образов.
Герой, которому безгранично веришь и сострадаешь, очень хорошо понимая его неидеальность, близкую к преступности (я про старого П. Е. Летунова).
Для меня самое важное - смелость Ю. Трифонова в поднятии темы расказачивания, но важно и то, что брежневская советская власть допустила обнародование такой темы. Интересен ещё и такой аспект - по тексту вполне ясно, что ключевым виновником расказачивания Летунов, а вслед за своим лирическим героем и Трифонов, видит Л. Д. Троцкого. И эта фамилия открыто называется. И именно деятельность Троцкого в конечном итоге повинна в репрессиях против казаческого полу- анархиста, полу- коммуниста Мигулина. Расказачивание по Трифонову идёт от Троцкого, естественно, посредством рьяной пролетарской ненависти среднего звена большевиков- командиров. Но вот что особенно - если раньше в сталинские годы старались не упоминать фамилию Троцкого в качестве центральных персонажей, то у Трифонова Троцкий есть, но нет упоминания центрального персонажа Филиппа Кузьмича Миронова, трифоновский Мигулин = очень прозрачная отсылка именно к нему. Произведём хитроумный ход мыслей - центральное противостояние романа: Мигулин против подлого и жестокого расказачивания от Троцкого. (При том, при всём Трифонов отлично понимает и даёт понять читателю, что Мигулин может быть столь же яростным и жестоким, как и Троцкий, но у его жестокости есть историческая оправданность и верность родной почве - казачьей общине, он плоть от плоти часть казачества.) Центральное противостояние эпохи: Сталин против Троцкого. В эпоху Л. И. Брежнева была негласная установка - скрадывать значение Сталина в эпохе, не упоминать его ни в качестве положительного, ни в качестве отрицательного персонажа. [Среди трифоновских персонажей брежневского периода нет персонажей ни положительных, ни отрицательных, все блошки серенькие, все прыгают. Среди них умирающий герой Гражданской Летунов и нахрапистый ''ДО УПОРА'' бюрократ новой формации Кондауров, но и он скоро умрёт от рака. Подобно Летунову вскоре после Брежнева начнёт загибаться Советская страна, но слава Богу, Трифонов этого уже не увидит, не выдержал бы.]
Может, сведение обрывочных данных о Миронове к образу Мигулина у Трифонова - это не только художественный акт типизации, но и тонкий политический намёк на нейтралитет уже брежневской эпохи к Сталину? Неуслышанный призыв - не вихлять, окончательно определиться в отношении к Сталину...
(Сам Трифонов, безусловно, не мог к Сталину относиться положительно, помним о судьбе трифоновских отца и дяди.)

«Старик» – какой-то потрясающий опыт советского постмодернизма в сочетании с реализмом. Герой Трифонова, ровесник века, из застойных 70-х оглядывается на свою долгую жизнь, отразившую все вехи советского проекта, и пытается постичь общее и частное.

Встречаем мы Павла Евграфовича Летунова, старого коммуниста, воевавшего еще в Гражданскую, в 1973-м, на излете жизни. Письмо от такой же старой знакомой будоражит память и отправляет героя и читателя не просто в поход до санатория за «спецобедом», а в долгое путешествие от себя образца 1914-го к себе нынешнему. Внутренний монолог героя будет длиться 80 страниц и расскажет обо всем – недавних путешествиях, дореволюционной жизни, Гражданской, именах и датах (к ним герой особенно внимателен). Перекидываясь с одного на другое, цепляясь с пятого на десятое, герой пытается понять не просто себя самого, но и целую эпоху – буйную и странную пору строительства нового мира, когда за три месяца хотелось сломать многовековой уклад страны.

Главный герой много времени провел на юге страны, мотаясь по фронтам и станицам, экспроприируя и изымая, был даже главой ревтрибунала. И он же был свидетелем политики «разказачивания», о которой сам отзывается как о безумии, – вспоминая, как запрещали слово «казак» и штаны с лампасами, удивляется собственной слепоте.

Но из своего похода он возвращается в дом, в котором после смерти жены все разладилось: они с детьми не понимают друг друга, по мнению старика, дети живут какую-то пустую жизнь без цели и пути, что переводит его на вопрос о том, за что они сами в молодости боролись и на что напоролись.

Разителен контраст революционных событий и нынешнего окружения героя. Душным летом 73-го, с торфяными пожарами и зноем, семья героя Гражданской ведет войну за опустевший флигель, чтобы расселиться и дать друг другу дышать. Революция вроде как продолжается, но коммунизм строится лишь на словах, на деле же всем абсолютно все равно, за что сражался и во что верил отец, вот то, что он флигелек отжать не хочет – это проблема. Противник – дипломат новой формации Кондауров, который не то чтобы страну не любит, но предпочитает свинтить на три года в Мексику.

Короче, это у Бакмана его старичков с чудинкой принимают и понимают, а в суровой советской действительности Пал Евгрфыча полюбить – это то еще развлечение: желчный, вредный старик, погрязший в прошлом, не желающий понимать текущий момент, не желающий счастья внукам. А он и правда не желает. У него уже нет времени на суетное, ему нужно узнать.

Собственно, как и во многих произведениях Трифонова судорожные воспоминания и поиск правды замешаны на подспудной вине, которую герой отказывается признавать. Да и вообще историческая правда – штука мистическая, в том числе и потому что у каждого своя. Вот и Летунов в своих изысканиях о судьбе Мигулина встречается с этим не раз. С годами он и вовсе приходит к мысли, что в ту бурную эпоху с каждым могло случиться все что угодно и утверждать наверняка, кто за кого, нет никакой возможности. Неожиданная мораль для произведения, опубликованного еще в Союзе.

Об идеалах юности и разочаровании в людях в преклонном возрасте, об утратах и мучительном поиске их причин, о бурлящих двадцатых и болотно-застойных семидесятых.
И всё это ещё и написано мастерски. Некоторые темы невозможно проговорить прямо, учитывая цензуру, но Трифонов может полсловом дать понять очень многое.
Свободное переключение между разными регистрами и способами повествования: от первого лица и от третьего; бесстрастное описание и горячечный поток сознания.
Мастерская работа. Прекрасная. И как же жаль, что Трифонова сейчас почти не читают.

Роман «Старик», или двуплановое повествование с элементами потока сознания

Давайте разберемся, что это было. Я сама с трудом понимаю %)

Книгу легко поделить на две части: одна рассказывает нам о послереволюционных событиях, вторая – о семидесятых годах ХХ века в СССР. Поделить-то легко, но понять, что к чему не так-то просто. Ведь Трифонов не потрудился разбить книгу на главы, более того, новая ветвь повествования иногда не выделена даже абзацем. Вот в этом недопотоке сознания нам с вами и предстоит разобраться.

Первая часть, она как бунинские «Окаянные дни», только страшно скучная. Эти бесконечные стенограммы, растянутые на страницы размышления о положении казачества в стране, митинги, военная терминология.… Ни тебе духа времени, ни переживаний. Герой, которому по логике автора читатели должны были бы сочувствовать (это я о Мигулине), вообще не запоминается. Из двухсот страниц романа узнаешь только то, что он орал по поводу и без повода и всё время хотел с кем-то воевать. Чрезвычайно пресная личность получилась у Трифонова, несмотря на весь свой героизм.

Вторая часть повеселее, она отдает чем-то чеховским, чем-то сродни «Вишневому саду» (в финале мы даже узнаем, что дачный поселок главного героя собираются снести и построить на его месте пансионат для младшего персонала). Есть семья, в которой всё не слава Богу. Сын пьет и живёт с двумя женщинами одновременно, дочь мучается с нелюбимым мужчиной, а отец, глава семейства, всецело погружен в свои воспоминания. Теперешняя жизнь мало его занимает, после смерти жены (мифическая Галя, историю которой мы так и не узнали) он все больше и больше отдаляется от детей. Теперь все мысли Павла Евграфовича сосредоточены на событиях пятидесятилетней давности. Он вспоминает свою первую любовь, детство, свою революционную деятельность, но делает это ТАК тоскливо, что самой уже хочется от греха подальше застрелиться. Трифонов уловил, что всякий пожилой человек живёт своим прошлым, но облечь идею в текст, на мой взгляд, не смог.

Единственный яркий персонаж в книге – Кандауров. Цельный, «злободневный» образ, эдакий Самохвалов в литературе (любопытно, «Служебный роман» и «Старик» вышли в одном и том же году). О нём Трифонов написал легко и интересно. Но из-за двадцати страниц прочитать двести.…Нет уж, увольте!

1973 год, под Москвой горят торфяники, жара. Павел Евграфович, пребывая на даче, через 54 года вспоминает о гражданской войне на Дону, где он был в гуще событий.

В романе не только два перекликающихся повествования: о 1919 и о 1973. Но и два языка.
О 1919 - будто кто-то рассказывает торопясь, захлёбываясь.
Иногда от "я", это Павел. В эпизодах где он не присутствует, всё равно темп лихорадочный.
В 1973 Павел Евграфович сидя на терраске пытается что-то записать о том, старом времени. Тут же особенности дачной жизни, родственники, соседи. И язык уже другой - стилистически более спокойный, не захлёбывающийся, от автора.

Быт 1973 года: дачи Мосдачтреста, вроде бы свои, но относительно. Если какая освобождается, а наследников нет, правление дачтоварищества решает кому отойдёт.
Были свои взносы на содержание посёлочка, своя бухгалтерия.
Дачки были другие, не такие как сейчас. Туалет - в будочке на участке, вода - в уличной колонке, газ - баллон, отопление - печка, уголь, дрова. Наслаждались дачной жизнью, распальцованных домов не было.

Роман о том, что ответа на вопрос "чья правда?" нет и быть не может если война гражданская. Так было и есть. Сейчас в городах на границе Украины и России сколько семей распалось. Из-за споров. А чего уж говорить о той жути, что была в 1919.

Как всегда у Трифонова потрясающие языковые нюансы.
Разговаривают мужчина с женщиной. Вроде бы у них любовь, но...
"— Куда пойдем обедать? Сюда? В «Асторию»? Может, в ВТО?
— Никуда.
— Почему?
— Так. Не хочется.
Он посмотрел настороженно. Словцо «так» ни к чему Просто «не хочется» — понятно. Из-за жары. У него самого абсолютно нет аппетита. Но «так»?"

Или, например, старый человек случайно услышал, что о нём говорят родные. Которые его любят, конечно.
"Верочка жаловалась: «Ужасно волнуюсь. Смотреть больно. Стал такой старенький, такой жалкий, чудной… Еле ходит…»".

Читатель невольно подумает, когда-то и про меня так... Жалко, чёрт возьми.

Это последняя книга Трифонова, которую я прочитала (до нее были Дом на набережной, Обмен, Долгое прощание и Другая жизнь).
Общее впечатление выразила в заголовке. Ну очень тяжело погружаться в паутину мыслей, воспоминаний и переживаний. Повествование постоянно перескакивает из настоящего в прошлое, в мысли и чувства главного героя. Слишком много этого. И слишком много наваливается на читателя мыслей и чувств, описанных тут же. Автор не оставляет для читателя пространства самому дорисовать необходимое - от этого ощущение, что тебя перекормили и уже "не лезет".

Пожилой человек вспоминает свое прошлое и пытается разобраться и в нем, и в современности. До чего же мрачно и трагично...
Даже недавно прочитанная книга Юзефовича про Пепеляева имеет более светлый оттенок. По-крайней мере - и Пепеляев и Строд были противниками террора и не пытались с помощью красного, или белого террора достичь своих целей. Им это, пожалуй, даже в голову не приходило, а если и приходило, то они этот вариант сознательно отбрасывали. А тут вполне сознательно герои его стараются оправдать и подбирают оправдания из истории других революций, особенно Французской. Я не хочу сказать, что это сам автор оправдывает те дела. В первую очередь он пытается восстановить ту эпоху, воссоздать ту логику. Хотя..., отчасти, возможно, и пытается в чем-то оправдать. Ведь не случайно отец автора был героем Гражданской. Отсюда и внимание к теме, и симпатия к тем людям... Но, сейчас мы знаем очень многое о тех временах. На словах звучит красиво, а каково-то на деле... Вот он пишет, что, мол, осужденные красные командиры мужественно встретили приговор, но нервы сдали, когда узнали о помиловании. И, какое, мол было у них душевное напряжение... А, какое было напряжение у заложников, когда они неделями ожидали смерти? Ужасная все же эпоха.
Современность показана так приниженно ...
Видно, что автора, помимо этого, очень волнует проблема старости. Психология возраста, возрастная манера поведения, отношение к людям... Насколько он сумел передать эти проблемы? На момент написания ему было 50...53 года, еще не так много, но чувствуется, что тема его цепляет. Я бы не сказал, что получилось очень удачно. Все же - это не Лев Толстой. Интересная вещь.

Конечно, за 40 лет интерес к повести пропал, больше того, современный читатель может вообще не понять, почему проза Трифонова была "на коне" среди городской интеллигенции. Мне кажется, Трифонов очень привязан к реалиям своей эпохи, мыслям и чувствам людей своего времени и круга. Вместе с тем, основная тема Трифонова - "среднего" и "позднего" - это тема отношений человека и истории. И в этом отношении его книги всегда будут лично мне интересны, поскольку тема эта очень меня занимает. В скольких книгах мы видим попытки Трифонова, порой очевидно мучительные, разобраться в связях эпох, в тех незримых нитях, которые соединяют человека с разными пластами истории одновременно. Как правило. у Трифонова эти мучительные попытки замешены на вполне очевидных грехах героев - душевной низости, предательстве, страхе, слабости, приведшей к предательству и т.д. Так и в "Старике". Только в конце этого небольшого романа мы, наконец, понимаем, что стремление героя - старика Павла Евграфовича - понять события 50-летней давности, в которых он сам участвовал, но до конца не понимал, было вызвано, в первую очередь, его собственным грехом. В какой-то момент молодой человек дрогнул и, по сути, предал героя гражданской войны, отправив его на смерть. Разумеется, этот герой, казак Мигулин. и без поступка Павла Евграфовича был бы расстрелян, однако он до конца дней продолжал себя винить в его смерти. Причем одновременно и винить, и намеренно стирать эту вину из памяти.