Аутодафе

— Не обольщайся. Считаешь, что твоей ненаглядной любви больше делать нечего, кроме как ждать тебя у окошка изо дня в день?
Я расхохотался, чем его порядком озадачил.
— Чего такого смешного я сказал?
— Про любовь.
— А разве не так? Вы ж вроде как любите друг друга и хотите быть вместе.
— Это тебе Пугало сказало?
— Оно, как известно, не умеет говорить… То есть, ты хочешь сказать, это не так?
Я пожал плечами:
— Мне кажется, за те пятнадцать лет, что мы знакомы, если бы мы хотели быть вместе — мы бы были. Как Шуко и Рози, к примеру. Но ты же помнишь, чем закончилось наше последнее «вместе» — через три месяца мы едва не убили друг друга.
— Ну, я же говорю — любовь.
— Пусть будет так, — не стал спорить я. — Правда, мы называем это дружбой. Нас в жизни слишком многое связывает.
— И поэтому при каждой встрече ваша дружба заканчивается постелью.
Я с иронией сказал:
— Только с настоящим другом можно отправиться в постель. Все остальные этого совершенно недостойны.
— Тьфу ты! — сплюнул Проповедник. — Не знай я тебя чуть лучше…

— Что это было?! Как ты смогла с ним справиться?
Ее лицо было бледным, бескровным, зато по прокушенной губе текла кровь, а по щекам слезы.
— Нас этому учат!
Сражаться с одушевленными в материальной оболочке?! Когда такие сущности находятся внутри предмета, в котором они зародились, уничтожает их только кинжал. Во всяком случае, так считалось до сегодняшнего дня. Выходит, законники научились делать то, чего у них никогда не получалось, — бороться с одушевленными без применения клинков с сапфировой рукоятью!
Очень интересно будет услышать об этом, когда все закончится.

— Почему вы вернулись? — спросил я у Хюбера.
— А вы? Наверное, потому, что должны. И потому что после вашего ухода я, как и вы, обнаружил недалеко от дороги странную фигуру. — Он улыбнулся. — Все преступления, совершенные с душами и при помощи душ, расследует Орден Праведности. Мы не могли оставаться в стороне.
— Вы — да. Но зачем потащили ее? Девочке здесь не место.
— Ей шестнадцать, и она законница.
— Она ученица.
— Это ничего не меняет. Разница лишь в жетоне, а свой серебряный она получит, как только мы вернемся назад. Не считайте ее ребенком, она сама принимает решения и осознает последствия ничуть не меньше, чем вы. Я не вправе ей отказывать или приказывать в таких ситуациях.
Я не стал продолжать беседу, и он вскоре уснул. Если законник считает, что у Ханны хватит опыта противостоять вёлефу, то я рад за него. Лично мне не слишком весело оттого, что придется мериться силой с колдуном.

— М-да. Не повезло тебе, приятель, — с сочувствием сказал Проповедник, глядя на вскрытое горло души, из которого беспрерывным, неостановимым потоком текла и исчезала кровь.
— Что со мной? — спросил черный от угольной пыли человек с покрасневшими глазами. — Я… там…
— Ну да. Ты умер. — Старый пеликан был очень «тактичен». — Окочурился. Отдал богу душу. Впрочем, с последним я поторопился. Ты все еще в нашем грешном мире. Как и я, кстати говоря. Чем тебе рай не угодил? Там-то всяко лучше поляны с углем?
— Помолчите хотя бы минуту! — одернула его Ханна. — Не видите разве, что он страдает!
— Я тоже страдаю! — не смутился Проповедник. — Только мой срок страдания гораздо дольше, чем его.
— Кто это сделал с тобой? — Я присел рядом с углежогом.
Он, все еще ошеломленный, промычал:
— Какие-то люди. Вышли из леса, оттуда же, откуда вы. Несколько часов назад. Я ничего не понял и… умер.

— А где Птаха?
— Шут ее знает. По мне бы, век ее не видеть, как и Пугало.
— Ты даже меня не обманешь, не то что себя. Хотя одушевленный и не сказал тебе ни слова, но ты не против его общества.
Конечно же, он возмутился и начал все отрицать, а я лишь хмыкал в нужных местах и виновато вздыхал, когда его речь становилась особенно обличительной.
— Надоели мне эти леса и дороги! Ты как из Темнолесья вернулся, так и носишься по свету, словно пес, которого блоха в хвост укусила. Никакого перерыва!
— Лето — горячая пора. Какой отдых? О чем ты? Отдыхать буду не раньше зимы, когда пути заметет, и то если повезет оказаться далеко от центральных трактов и почтового сообщения. Иначе магистры обязательно придумают мне задание. Стража ноги кормят.
— Ты скопил достаточно денег на безбедную старость, Людвиг. Почему никто из вас никогда не может угомониться, пока не становится уже слишком поздно?
Я задумался над его словами, одновременно закручивая крышку на фляге:
— Наверное, потому, что иначе мы умрем от скуки.
— Три ха-ха. Так я и тебе поверил. Нет, тебе-то я поверил, но ты хочешь сказать, что все остальные такие же, как ты?!
— А что тут такого? Нас воспитала одна школа, в нас вдалбливали одни правила. Когда тебе внушают, что главное в твоей жизни — уничтожение темных душ, что это достойная работа и богоугодное дело — спасать людей от злобных сущностей, ничего иного быть не может. Я так воспитан и начинаю лезть на стенку, когда нет никаких дел.

— Знаете? — нахмурился я. — Но тогда… почему не сказали?
— Не хотел впутывать вас еще больше. Существуют границы, которые не следует переступать, Людвиг. Вёлеф — не ваше дело.
— О! — оживился Проповедник. — Слышал?! Он такого же мнения, что и я! Давай пойдем назад, пока не поздно! Пугало, наверное, уже соскучилось.
— И все же я останусь.
— Я не смогу вас защищать и одновременно драться с ним.
— Он создает фигуры, а это попадает под ответственность Братства.
— Хорошо, страж. Идемте со мной. Надеюсь, вы знаете, чем рискуете, — сдался монах, и Проповедник огорченно вздохнул.